Когда от угрозы остался лишь обугленный, тлеющий красным контур, Ал накрыл его широкой ладонью. Хирург безжалостно, с силой растер горячий пепел по влажному срезу соснового полена, вмазывая черную сажу прямо в древесные волокна. На коже остался грязный ожог, но лицо мужчины напоминало посмертную маску — ни единой дрогнувшей мышцы.

— Передайте Виктору Криду, — голос Змиенко прозвучал низко, ровно и сухо, как треск ломающегося под ногами льда. В нем не было ни капли театральности, только железобетонная констатация факта. — Его лучший инструмент больше не сдается в аренду. И в Москву не вернется.

Воцарилась пауза, тяжелая, как чугунный купол.

— Вы совершаете роковую ошибку, Змиенко. Вы подписываете смертный приговор не только себе, — процедил оперативник. В его тоне всё еще звучала угроза, но былая вальяжная самоуверенность дала ощутимую трещину.

— Если хоть одна тень из вашего отдела появится ближе, чем на пушечный выстрел к этому двору или к библиотеке, — Ал сделал медленный, текучий полушаг вперед, вторгаясь в личное пространство курьера и подавляя его своей физикой, — я вспомню всё, чему меня учили. Вы не успеете даже достать оружие. А теперь убирайтесь с моей территории.

Топтун побледнел. В его невыразительных глазах мелькнуло четкое, первобытное понимание: объект окончательно вышел из-под контроля. Человек в плаще коротко, нервно дернул кадыком, резко развернулся на каблуках и зашагал прочь.

Ржавые петли калитки скрипнули, отсекая чужака от внутреннего двора.

Альфонсо остался один. Весенний туман окончательно рассеялся, обнажая суровую, умытую ледяной росой реальность. Война была объявлена. Змий тяжело оперся ладонями о колоду, вдыхая горький запах горелой бумаги и сырой земли. Внутри не было страха. Только звенящая, холодная ярость волкодава, готового рвать глотки за свою стаю.

Весеннее солнце над Псковским Кромом било по глазам ослепительной, почти хирургической белизной. Древние известняковые стены Троицкого собора отражали свет так ярко, что приходилось невольно щуриться. Воздух здесь, на возвышенности, был густым, напоенным запахом нагретого исторического камня, прелой прошлогодней листвы и влажного, колючего ветра, поднимающегося от слияния рек Великой и Псковы.

Альфонсо шел рядом с Софией, внешне сохраняя безупречную, расслабленную грацию отдыхающего интеллигента. На его губах играла легкая полуулыбка, он внимательно слушал ее рассказ о вечевых колоколах, изредка кивая.

Но внутри него бесперебойно, сжигая глюкозу и адреналин, работал аналитический вычислитель Двадцать восьмого отдела. Змий находился в состоянии тотального гиперконтроля. Его зрение расфокусировалось, захватывая периферию, слух вычленял из гомона толпы малейшие диссонансы.

Экскурсионная группа школьников у Приказных палат — безопасны. Трое студентов с этюдниками на парапете — чисты. Мужчина в надвинутой на брови кепке, слишком долго стоящий в тени Довмонтова города, руки глубоко в карманах тяжелого плаща… Ал машинально, ни на секунду не прерывая разговора, сместил вектор движения. Он плавно, словно в естественном танце, задвинул Софию за свое правое плечо, перекрывая собственным телом директорию возможного выстрела.

Мужчина у стены достал папиросу и отвернулся от ветра, чиркая спичкой. Ложная тревога.

Внезапно над их головами тяжело, раскатисто ухнул главный колокол собора. Низкий, медный, вибрирующий звук ударил прямо в грудную клетку, многократно резонируя с бешено колотящимся сердцем хирурга. Звук был таким плотным, что казался осязаемым.

София остановилась. Ветер яростно трепал ее темные волосы, бросая пряди на лицо. Она не смотрела на сверкающие купола. Ее глубокие коньячные глаза были прикованы к Алу.

Девушка обладала пугающе острой, почти животной эмпатией — она физически, кожей ощущала ту натянутую, звенящую струну, которая сейчас заменяла Змиенко позвоночник. Она видела, как каменеет его челюсть при каждом резком звуке, как сканирует пространство его потемневший фиалковый взгляд, как он неосознанно закрывает ее собой от открытых пространств.

Она не стала задавать вопросов. Никаких мещанских расспросов, никаких «что случилось?» или «кого ты высматриваешь?».

Соня просто сделала шаг навстречу. Девушка стянула тонкую перчатку и мягко, но поразительно крепко переплела свои пальцы с его напряженной, готовой к смертельному удару ладонью. Ее кожа была горячей, пульсирующей жизнью. Это прикосновение стало якорем, брошенным в бушующий океан его паранойи.

— Псков — город-воин, Ал, — тихо, но твердо произнесла она сквозь затухающий медный гул колоколов. В ее голосе не было страха, только абсолютное доверие. — Эти белые стены выдержали десятки осад. Они видели тевтонцев, поляков, шведов. И они всегда защищали тех, кто пришел в них с миром.

Она чуть сжала его кисть.

— Выдыхайте. Мы дома.

Это простое прикосновение и пара слов сработали лучше любого внутривенного транквилизатора. Спазм, стягивающий грудную клетку Альфонсо, медленно, с неохотой, но отступил. Ледяной ком в желудке растаял. Врач судорожно втянул носом речной воздух и крепче стиснул ее руку, словно черпая в ней силы.

Древний город вокруг них действительно казался сейчас монолитной, неприступной крепостью. И глядя на женщину рядом с собой, Змий четко осознал: он готов пропитать этот белый известняк кровью любого курьера, оперативника или самого куратора, если они посмеют переступить границы его территории.

Густой, специфический дух щелочной оружейной смазки и сгоревшего пороха висел на кухне плотным слоистым облаком, напрочь перебивая привычные запахи печеной картошки и старого дерева.

Яков Сергеевич сидел за грубо сколоченным столом, разложив на промасленной ветоши разобранную курковую тульскую двустволку. Латунный шомпол с тихим, шуршащим звуком ходил внутри темных стволов, счищая невидимый нагар. В зубах старика дымилась неизменная папироса, роняя сизый пепел прямо на край фаянсового блюдца. У его ног, свернувшись тугим, теплым клубком на брошенном ватнике, мирно посапывал подрастающий Бранко Бровкович, лишь изредка забавно подергивая во сне мохнатым ухом.

Альфонсо переступил порог и тяжело опустился на табурет напротив. Старое дерево жалобно скрипнуло. Змий молча смотрел на точные, выверенные десятилетиями движения таежника. В этой пропахшей железом и табаком тишине не было места для витиеватых вступлений.

— За мной пришли, дядь Яш, — голос хирурга прозвучал ровно и глухо, сливаясь с металлическим шорохом ершика. — Люди из моего прошлого. Плохие люди. И теперь они знают, где я живу.

Старик не вздрогнул. Его обветренное, изрезанное глубокими морщинами лицо осталось абсолютно спокойным, словно племянник сообщил ему о надвигающемся дожде или заморозках. Яков Сергеевич извлек шомпол, поднял стволы к свету тусклой желтой лампы, проверяя чистоту металла, и удовлетворенно крякнул.

— Я так и понял, когда ты утром калитку задвигал, словно мы в круговой осаде, да на каждый шорох за окном хищно оборачивался, — неспешно ответил таежник, берясь за пузырек с темным маслом. Он отложил ветошь и посмотрел на Ала из-под кустистых бровей. Взгляд старика был тяжелым и ясным. — Знаешь, Ал… В тайге ведь как устроено. Если матерый волк чует, что к его логову чужаки подошли, он с места не снимается. Бежать — значит показать спину и потерять всё. А в спину бьют без промаха.

Яков Сергеевич уверенно, одним слитным, привычным движением соединил стволы с колодкой. Раздался сухой, лязгающий металлический щелчок, прозвучавший в тишине кухни как удар судейского молотка, выносящего окончательный приговор.

— Волк ложится у норы и рвет глотки каждому, кто сунется на его землю, — старик положил собранное, тускло поблескивающее вороненой сталью ружье на край стола и придавил окурок в пепельнице. — Мы не побежим, племяш. Псков — город крепкий, каменный. И двор у нас надежный. Пусть только сунутся.

Змиенко посмотрел на холодное оружие, а затем опустил взгляд на мирно спящего щенка, чьи бока мерно вздымались в такт дыханию. Тяжелая, удушающая бетонная плита одиночества, которая пыталась раздавить его с самого утра, исчезла, рассыпавшись в пыль. Комитет привык ломать одиночек, лишенных корней. Но Альфонсо больше не был один. У него была стая, и эта стая готовилась к бою.