Врач бросил тяжелую трубку на рычаги. Лицо мужчины в тусклом свете луны, пробивающемся сквозь заиндевевшее окно, неуловимо заострилось. Челюсти жестко сжались, а фиалковые глаза потемнели, превратившись в два куска холодного, непроницаемого льда. Романтическая пелена вечера слетела мгновенно. Перед лицом надвигающейся мясорубки не было места сантиментам — осталась только чистая физиология и механика спасения.

Хлопнула тяжелая входная дверь. Ночной воздух обжег легкие влажной, колючей стужей. Мотор старой «Победы» басовито, с натугой рыкнул, разрезая желтыми фарами густую тьму двора.

Операционная номер один напоминала преисподнюю, залитую ярким, беспощадным светом бестеневых ламп. Воздух казался густым, почти осязаемым от тяжелого, железистого запаха свежей крови, спирта и тошнотворно-сладкого эфира. Звон сбрасываемых в эмалированный таз инструментов сливался с напряженным, свистящим дыханием хирургической бригады.

На столе лежал молодой водитель лесовоза. Его жизнь утекала в подставленные лотки катастрофически быстро.

— Систолическое шестьдесят и стремительно ползет вниз, — мрачно доложил Кац, вручную, с остервенением качая резиновую грушу тонометра. Кудрявые волосы анестезиолога намокли от пота, прилипнув к бледному лбу. — Ал, донорская кровь не успевает восполнять потерю. Мы его теряем.

Хирург стоял над вскрытой брюшной полостью, погрузив руки в алую, пульсирующую бездну. Обширный разрыв правой доли печени. Ткани превратились в кровавое месиво. Счет шел на удары сердца.

Взгляд Змиенко оставался пугающе спокойным. Он понимал, что стандартное ушивание здесь не сработает — пациент умрет от кровопотери раньше, чем ляжет первый стежок.

— Нина Васильевна, турникет. Мягкий кишечный жом, быстро! — скомандовал доктор, уверенно нащупывая в скользкой ране печеночно-двенадцатиперстную связку.

Старшая медсестра вложила вороненый инструмент в его ладонь быстрее, чем он успел закончить фразу. Ал пошел на радикальный, рискованный прием — полностью пережал магистральный кровоток к печени. Кровотечение мгновенно, словно по щелчку тумблера, остановилось. У него появилось ровно пятнадцать минут искусственной ишемии на ювелирную реконструкцию развороченного органа, иначе начнется необратимый некроз.

— Атравматику. Кетгут, — бархатистый голос звучал глухо, как из-под земли, но невероятно ровно.

Сильные кисти врача замелькали над операционным полем. Хирург шил с феноменальной, машинной скоростью. Ни одного лишнего движения. Каждый вкол иглы был точным, математически выверенным и спасительным. Мужчина работал на грани человеческих возможностей, силой воли удерживая рвущуюся нить чужой жизни.

— Пускаю кровоток, — коротко выдохнул блондин, плавно снимая стальной зажим.

В операционной повисла звенящая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь гудением ламп. Все взгляды устремились на ушитый багровый участок. Сухо. Ни единой капли крови мимо ровного, стягивающего ткани шва. Смертельная пробоина была заделана.

— Давление пошло вверх. Восемьдесят на пятьдесят. Девяносто… — с шумным, хриплым облегчением выдохнул Игорь Олегович, сдвигая на лоб запотевшие очки. — Вытащил. Ал, ты его буквально зубами с того света вырвал.

Доктор тяжело оперся локтями о край стерильного стола, прикрывая воспаленные глаза. Бешеный адреналиновый шторм начал медленно отступать, оставляя после себя чудовищную, свинцовую усталость и тянущую боль в плечевых суставах. Но под его руками теперь ровно и сильно билось спасенное человеческое сердце.

— Ушиваем апоневроз, коллеги, — тихо произнес хирург. — Самая страшная буря позади.

Рассвет над Псковом занимался неохотно, окрашивая небосвод в бледные, жемчужно-серые тона. Воздух был перенасыщен влагой и пах мокрой землей. Больничный двор тонул в густом, молочном предрассветном тумане.

Ал толкнул тяжелую входную дверь. Хирург чувствовал себя абсолютно пустым, выпотрошенным до самого основания. Мышцы мелко, предательски подрагивали, а в кожу намертво въелся запах чужой крови. Врач с трудом заставил себя сделать шаг на влажные каменные ступени крыльца.

Там он замер, не веря собственным глазам.

У массивной колонны, зябко кутаясь в тонкий плащ поверх домашнего платья, стояла София. Девушка явно провела здесь не один час: ее плечи слегка ежились от утренней сырости, а под глазами залегли тени бессонной ночи. В руках она бережно прижимала к груди пузатый металлический термос.

— Соня? — голос Змиенко прозвучал сипло, надорванно. — Как вы…

— Весь город гудит об аварии, — София шагнула навстречу, не сводя с него огромных, полных щемящей тревоги глаз. — Сказали, что все скорые поехали к вам. Я не могла оставаться дома.

Девушка не стала задавать пустых вопросов. Она всё прочитала по его бледному, изможденному лицу и потемневшему фиалковому взгляду. Соня просто подошла вплотную и крепко обняла мужчину, прижимаясь щекой к его груди, прямо поверх мятого, несвежего халата.

Ал судорожно, прерывисто выдохнул. Уверенные руки доктора безвольно опустились на ее хрупкие плечи. Впервые за много лет ему не нужно было казаться железным, непогрешимым гением. Рядом с ней он мог позволить себе просто быть уставшим человеком. Хирург уткнулся лицом в ее темные волосы, жадно вдыхая спасительный аромат жасмина, который наконец-то перебил тяжелый запах операционной.

— Всё хорошо, — тихо шептала София, согревая его своим теплом. — Вы их спасли. Вы дома.

Змий закрыл глаза, полностью отдаваясь этому абсолютному, звенящему покою. Он бросил свой якорь.

Именно в этот момент абсолютной безмятежности, Ал медленно открыл глаза, глядя поверх плеча Софии в густую пелену утреннего тумана.

У чугунных ворот больничного сквера, почти сливаясь с серой мглой, стояла идеально чистая, натертая до неестественного блеска черная «Волга» с московскими номерами. Возле приоткрытой дверцы застыл высокий мужчина в безупречно скроенном сером плаще. Незнакомец не смотрел на больницу. Он неспешно, с подчеркнутым равнодушием прикуривал сигарету, прячая огонек в ладонях, но профессиональный радар Змиенко мгновенно, безошибочно считал знакомую до тошноты пластику оперативника из наружного наблюдения.

В груди хирурга стремительно, обжигающим холодом развернулась сжатая пружина. Ледяная сталь сковала позвоночник.

Комитет его нашел. Иллюзия закончилась. Время, щедро отпущенное Виктором Кридом на передышку, истекло.

Ал еще крепче прижал к себе ничего не подозревающую Софию, не позволив ни единому мускулу на своем лице дрогнуть. Игра возобновилась, и ставки в ней только что взлетели до небес.

Альфонсо медленно, с показной, ласковой неохотой отстранился от Софии. Каждое движение хирурга сейчас контролировалось проснувшимся, холоднокровным оперативным разумом, просчитывающим ситуацию на десять шагов вперед. Мышцы спины одеревенели, но на лице Змия не дрогнул ни один мускул. Он бережно заправил выбившуюся темную прядь за ее ухо, позволив себе на секунду задержать пальцы на ее теплой, пульсирующей жилкой шее.

— Идемте отсюда, Соня. Больничный двор не лучшее место для утренних прогулок, — бархатисто, с мягкой, правдоподобной усталостью в голосе произнес доктор.

Он взял термосы и мягко перехватил ее за локоть, увлекая вниз по каменным ступеням, намеренно укрывая девушку от линии прямой видимости с улицы собственным телом.

Серый человек в плаще у газетного киоска небрежно щелкнул хромированной зажигалкой, прикуривая. Черная «Волга» даже не шелохнулась, сливаясь с густым, молочным туманом, ползущим от реки. Комитет не собирался нападать прямо сейчас. Это была демонстрация. Метка. Они просто показывали, что поводок всё еще на его шее, и теперь он натянут до предела.

Дорога до дома Софии по пустынным, влажным от росы псковским улочкам превратилась для Ала в пытку. Внешне он поддерживал тихую, уютную беседу: слушал ее рассказ о том, как смешно спотыкался на своих неуклюжих лапах Бранко Бровкович, когда она уходила, кивал, мягко улыбался. Но его внутренний радар работал на запредельных мощностях.