София уже была там. Девушка стояла у самого края полуразрушенной крепостной стены, тонкая и невероятно беззащитная на фоне массивной исторической кладки. Ветер безжалостно трепал полы ее легкого плаща, выбивая темные пряди из аккуратной прически. Услышав шаги, она не обернулась — лишь ее плечи едва заметно напряглись.

Альфонсо подошел абсолютно бесшумно, ступая по неровным камням с привычной, пружинистой грацией. Хирург не стал нарушать густую, вибрирующую тишину дежурными приветствиями. Он просто встал рядом, проследив за ее взглядом, устремленным на свинцовую, подернутую рябью гладь воды.

— Вы пришли, — негромко произнесла Соня, зябко поправляя воротник. — Я думала, у ведущих хирургов не бывает выходных.

— Для столь важных консилиумов, Софья, время находится всегда, — бархатисто, с глубокой теплотой в голосе отозвался Ал.

Он плавно сократил дистанцию, развернул принесенный с собой мягкий, широкий кашемировый шарф и бережно накинул его на дрожащие плечи девушки. Длинные, чуткие пальцы доктора на мгновение задержались у ее шеи, случайно коснувшись прохладной кожи, но Змий тут же отстранился, сохраняя ту самую уважительную грань, которую она так ценила.

— Теплее? — спросил он, заглядывая ей в глаза.

— Намного, — она плотнее закуталась в кашемир, инстинктивно вдыхая его аромат — тонкую, терпкую смесь хорошего табака и хирургической чистоты. — Знаете, Ал… я ведь не просто так позвала вас сюда. В залах библиотеки всё кажется понятным и упорядоченным. А здесь, на этих камнях, время замирает. И люди становятся… прозрачнее.

Девушка повернулась к нему. В ее коньячном взгляде больше не было ни кокетства, ни библиотечной отстраненности. Только глубокая, болезненная настороженность человека, привыкшего читать между строк.

— Вы кажетесь абсолютно идеальным, Альфонсо Исаевич. Умным, блестящим, пугающе чутким, — София пристально смотрела на его правильные, аристократичные черты. — Но я кожей чувствую, что за вашей теплой улыбкой прячется огромная, тяжелая тень. Что вы привезли с собой сюда не только диплом и идеальные манеры. Вы от чего-то бежите.

Змиенко замер, глядя на темнеющий горизонт. Холодный ветер трепал его светлые волосы. Ему было мучительно легко солгать — выдать очередную гладкую, отработанную до автоматизма легенду. Но именно здесь, перед этой женщиной, ложь ощущалась как гнойный инфильтрат, требующий немедленного иссечения.

— Я привез ошибки, Соня, — просто и глухо ответил хирург. Идеальная маска окончательно треснула, осыпаясь к подножию башни. — Страшные ошибки. Я предавал тех, кто мне верил. Думал, что талант хирурга делает меня богом, которому позволено всё. Я разрушил свою собственную жизнь из-за непомерной гордыни и эгоизма. И приехал в этот город не за карьерой. Я приехал сюда, чтобы попытаться заново собрать себя по кускам.

София слушала, затаив дыхание. Ветер стих, словно давая им выговориться в образовавшейся оглушительной тишине древнего городища.

— И вы нашли того, кого искали? — тихо, с замиранием сердца спросила она.

— Нахожу, — Ал повернул голову, и его фиалковые глаза, сейчас абсолютно темные и честные, встретились с ее взглядом. — В разговорах с дядей Яшей. В операционной. И сейчас… глядя на вас. Я не ищу сближения ради галочки или столичной скуки. Я просто хочу, чтобы вы знали: здесь, на этой башне, перед вами стоит честный человек. Возможно, впервые за много лет.

София молчала долго, вслушиваясь в плеск воды внизу и ровный стук собственного сердца. А затем она сделала то, чего Змий совершенно не ожидал. Девушка чуть склонила голову и медленно, с невероятной, щемящей нежностью прижалась щекой к его широкой ладони.

Это было мимолетное, почти невесомое движение, но оно ударило по нервным окончаниям сильнее разряда дефибриллятора. В этом жесте было абсолютное, безусловное принятие его темной стороны.

— Идемте, Ал, — она мягко отстранилась, поправляя его шарф на своей шеи, и ее губы тронула теплая, искренняя улыбка. — Становится действительно холодно.

Они спускались по извилистой тропинке плечом к плечу. Густые сумерки уже укутали заросшие склоны. Внезапно, в плотных, колючих зарослях дикого малинника у самой тропы раздался тонкий, надрывный писк. Почти плач.

Соня замерла, испуганно прижав руку к груди.

— Ал, слышите? Там кто-то есть.

Взгляд Змиенко мгновенно сфокусировался — сработал стальной инстинкт спасателя. Хирург шагнул с тропинки прямо в сырую траву, мягко, но уверенно раздвигая колючие ветви малины длинными пальцами.

В самом центре куста, запутавшись в прошлогодней жесткой листве, дрожал крохотный, отчаянно скулящий комок. Это был щенок — беспородный, ушастый, с шерсткой цвета грязного речного песка. Малыш продрог до костей и безнадежно уткнулся мокрым носом в холодную землю.

— Господи, бедняга… — ахнула София, опускаясь на колени прямо в сырую землю рядом с мужчиной. — Совсем один. Выбросили…

Альфонсо действовал профессионально и бережно. Точными движениями он освободил щенка из плена сухих веток. Малыш даже не пытался вырываться — только зажмурился и слабо ткнулся в теплую, надежную ладонь хирурга. В фиалковых глазах Ала промелькнул ледяной гнев на людскую жестокость, но он тут же сменился абсолютно деловой, медицинской заботой.

Блондин расстегнул ворот своего пальто и, не раздумывая, сунул грязного, дрожащего найденыша за пазуху, прямо на теплый кашемировый свитер. Щенок пискнул и мгновенно затих, прижавшись к источнику тепла и ровному стуку человеческого сердца.

— Мы же не оставим его? — Соня смотрела на Змия с такой отчаянной мольбой, что у доктора не дрогнул ни один мускул. Он и так всё решил.

— Оставим? — Ал мягко, по-доброму усмехнулся, придерживая шевелящийся под пальто бугорок локтем. — Дядя Яша жаловался, что во дворе не хватает толкового сторожа. А этот, судя по ушам и характеру, вырастет в серьезного парня.

Девушка лучисто, невероятно счастливо улыбнулась. В этот момент, с растрепанными волосами и испачканными в земле коленками, она казалась Альфонсо самым прекрасным человеком во всей вселенной. Соня порывисто шагнула к нему, обняв за свободную руку и прижавшись лбом к его плечу.

— Как мы его назовем? — спросила она, когда они вышли на освещенную фонарями улицу.

— Бранко Бровкович, — совершенно серьезно, бархатисто отозвался хирург. — За выдающиеся надбровные дуги и суровый взгляд. Идемте, Софья. Нашему новому пациенту срочно требуется миска теплого молока и интенсивная терапия.

Они шли по вечернему городу, чувствуя, как в груди разливается абсолютное, звенящее счастье, а под пальто Змия тихо сопела спасенная, крошечная жизнь.

Глубокая, бархатная ночь окутала Псков плотным, непроницаемым одеялом. В бревенчатом доме Якова Сергеевича стояла абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем ходиков на кухне и тихим, доверчивым сопением Бранко Бровковича, устроившегося на старом ватнике у растопленной печи.

Эту безмятежность разорвал резкий, пронзительный трезвон черного карболитового телефона в коридоре. Звук ударил по оголенным нервам, как щелчок пастушьего хлыста.

Альфонсо распахнул глаза за долю секунды до второй трели. Никакой сонной одури или растерянности. Многолетняя, въевшаяся в подкорку выучка экстренного хирурга сработала безотказно. Ал откинул байковое одеяло, босыми ногами коснулся ледяных досок пола и в два широких шага пересек полутемную комнату.

— Змиенко слушает, — голос хирурга прозвучал низко, с хрипотцой, но абсолютно ровно.

— Альфонсо Исаевич, беда, — на том конце провода срывалась на панический шепот дежурная медсестра. — Страшная авария на Ленинградском шоссе. Рейсовый автобус и груженый лесовоз. Скорые везут тяжелых. Нина Васильевна велела немедленно звонить вам. Множественные сочетанные травмы, Кац уже разворачивает наркоз, но мы категорически не справляемся.

— Буду через десять минут, — рублеными, металлическими фразами бросил Змий. — Готовьте обе операционные. Запас крови из холодильника достать максимальный.