Змиенко крепче сжал ее руку. Прикосновение хирурга было уверенным, защищающим, но внутри у мужчины всё сжалось в тугой, ледяной ком.
Интуиция Софии, не замутненная знанием истинного положения вещей, безошибочно считывала мертвую хватку Двадцать восьмого отдела. Город перестал принадлежать людям. Он стал режимным объектом.
— Растем, Софья. Индустриализация, новые НИИ, оборонные заказы, — бархатный голос Змия прозвучал ровно, выдавая заученную легенду с безупречной интонацией уставшего интеллигента. — Люди много работают. Зато теперь по вечерам абсолютно безопасно.
Врач мягко увлек ее к светящейся витрине недавно открывшегося гастронома. Это был не обычный советский магазин с пустыми полками и батареями трехлитровых банок с березовым соком. Это был спецраспределитель для новой, технократической элиты города, к которой Альфонсо теперь был негласно, но намертво приписан.
Тяжелая стеклянная дверь бесшумно открылась. Внутри пахло немыслимой роскошью: свежемолотым бразильским кофе, копченостями и дорогим шоколадом. Продавщицы в накрахмаленных белых чепцах не хамили, а предупредительно замирали, узнавая в лицо высокого мужчину с фиалковыми глазами.
Ал подошел к прилавку и небрежно, не спрашивая цены, взял тяжелую, перевязанную золотой лентой коробку столичных конфет и гроздь абхазских мандаринов — абсолютный дефицит для провинции даже в канун Нового года.
София смотрела на эти покупки со смесью детского восторга и затаенного испуга.
— Альфонсо Исаевич, ну зачем такие траты… — пробормотала она, когда они вышли обратно на морозную улицу. Девушка прижимала к груди пахнущие южным солнцем мандарины, словно драгоценность. — У нас в библиотеке девочки говорят, сюда пускают только по спецпропускам обкома. А вас даже не проверили.
— Главврач выхлопотал квоту для ведущих специалистов, — солгал Змий, не моргнув глазом.
Мужчина очистил один мандарин. Яркий, брызжущий эфирными маслами запах цитруса на мгновение перебил тяжелый индустриальный дух города. Ал вложил сладкую дольку в губы Софии.
Девушка зажмурилась от удовольствия, на ее щеках вспыхнул румянец. Она была счастлива в эту секунду. Она была сыта, одета в теплое пальто, находилась в абсолютной безопасности рядом с любимым мужчиной.
А Альфонсо смотрел на ее профиль в мертвенном свете ртутных фонарей, и на его языке растекалась чистая полынная горечь.
Врач понимал страшную, изощренную логику Виктора Крида. Куратор не просто держал Софию в заложниках. Куратор покупал Ала комфортом его женщины. Каждый этот сладкий мандарин, каждый спокойный вечер без пьяных криков на улице, каждое импортное лекарство для больных суставов дяди Яши — всё это было оплачено распоротыми грудными клетками на минус четвертом ярусе.
Псков сиял огнями новых проспектов, гудел мощью военных заводов и благоухал дефицитным кофе. Но для Альфонсо этот сияющий центр был не более чем роскошным, пуленепробиваемым саркофагом, в котором его душа методично, с соблюдением всех высочайших стандартов качества, гнила заживо.
Интерлюдия: Архитектура абсолюта
Кабинет первого секретаря Псковского обкома партии, который Виктор Крид негласно, но безоговорочно реквизировал под свои нужды, претерпел поразительные метаморфозы. Из него исчезла тяжеловесная, душная советская монументальность. Больше никаких пыльных ковровых дорожек цвета запекшейся крови, никаких скрипучих дерматиновых кресел и громоздких графинов с мутной водой.
Теперь пространство подчинялось законам абсолютной, почти пугающей геометрии.
На полу лежал матовый, поглощающий звуки шагов немецкий паркет. Воздух очищался скрытыми ионизаторами, поддерживая идеальную температуру в двадцать один градус по Цельсию. Вдоль стен выстроились строгие стеллажи темного дуба, а на рабочем столе идеальным строем лежали папки с документами, выровненные по невидимой миллиметровой сетке.
Часы в углу кабинета, старинный бреге в напольном корпусе, пробили два часа ночи.
Виктор Крид сидел за столом, не испытывая ни малейших признаков сна. Сон, как и усталость, давно стали для него рудиментарными понятиями, досадными биологическими ограничениями, которые он успешно преодолел еще в конце сороковых. Он работал. Работал с той пугающей, нечеловеческой эффективностью, которая заставляла шестеренки огромного государственного механизма вращаться с бешеной скоростью.
Перед ним лежала сводка по Псковской области за прошедший квартал. Не секретные отчеты «Сектора-П», а обычные, гражданские показатели.
Крид взял перьевую ручку «Montblanc» и аккуратно подчеркнул цифру в графе «Ввод в эксплуатацию жилого фонда». План был перевыполнен на сорок процентов.
Куратор Двадцать восьмого отдела не был садистом в вульгарном понимании этого слова. Он был абсолютным, фанатичным прагматиком. Когда он принял решение перенести главную хирургическую базу Комитета в Псков, он осознал уязвимость этого региона. Нищая, спивающаяся провинция с разбитыми дорогами, перебоями в поставках хлеба и озлобленным населением — это плохой, нестабильный тыл. Недовольство порождает вопросы. Вопросы привлекают внимание.
А Криду нужна была идеальная тишина.
И поэтому он начал планомерно, с немецким педантичным перфекционизмом выстраивать здесь свой собственный, локальный рай. Он перенаправил финансовые потоки, используя безграничные ресурсы Комитета. В течение полугода Псков изменился до неузнаваемости.
Крид лично, не терпя халатности, контролировал замену всех изношенных теплотрасс в городе — теперь зимой ни в одной хрущевке не было холодно. Он вычистил коррумпированный аппарат торговли, и на прилавках псковских гастрономов появились продукты, которые раньше видели только в спецраспределителях Москвы. Автобусы ходили с точностью швейцарского хронометра. Дворники, мотивированные небывало высокими зарплатами и подгоняемые ледяным страхом перед новым начальством, вылизывали тротуары до блеска.
Крид выстроил безупречную логистику: по новым, гладким асфальтовым артериям шли грузовики со строительными материалами для школ и больниц, а по ночам по тем же самым дорогам шли глухие фургоны со свинцовыми капсулами, направляясь в сторону «Сектора-П».
Местные жители благословляли перемены. Они не знали, что их сытая, безопасная и уютная жизнь — это просто качественная смазка для бесперебойной работы фабрики мутантов под их ногами. Счастливые, сытые люди не смотрят в темноту леса. Они смотрят в экраны новых, дефицитных телевизоров, которые Крид заботливо обеспечил каждому передовику производства.
Виктор отложил ручку и прикрыл папку с гражданской статистикой. Идеальный порядок. Анатомия его тыла функционировала без сбоев.
Он плавно поднялся с кресла и подошел к небольшому бару, вмонтированному в книжный шкаф. Щелкнула хрустальная пробка. Куратор налил в тяжелый, граненый рокс темную, янтарную жидкость. Это был не коньяк из советского пайка, а «The Macallan» пятидесятилетней выдержки, доставленный дипломатической почтой прямиком из Шотландии. Напиток, стоимость которого превышала годовой бюджет небольшого колхоза.
Крид поднес бокал к лицу. Тонкие ноздри уловили сложнейший букет запахов: торфяной дым, старый дуб, вяленая вишня, темный шоколад. Изысканная, благородная симфония вкуса.
Он сделал большой, ровный глоток, не смакуя.
Янтарная жидкость обожгла горло, но на этом всё закончилось. Никакого тепла в желудке. Никакого приятного расслабления мышц. Никакого легкого затуманивания рассудка. Модифицированный метаболизм куратора, перестроенный теми же чудовищными препаратами, что сейчас тестировались в бункере, мгновенно распознал этанол как токсин и расщепил его на безопасные фракции за доли секунды.
Виктор Крид мог выпить галлон этого бесценного виски и остаться абсолютно, кристально трезвым.
Алкоголь был для него лишь ритуалом. Механическим действием, данью памяти тем временам, когда он еще принадлежал к человеческому виду и мог испытывать слабости. Теперь он был лишен этой роскоши. Его разум всегда оставался холодной, безжалостной машиной, непрерывно просчитывающей миллионы вероятностей.
