Двери второй операционной распахнулись. Змиенко шагнул к столу, на ходу вскидывая вымытые руки, чтобы Нина Васильевна натянула на них стерильные перчатки.

На столе лежал молодой парень с острым, осложненным аппендицитом. Рядом, у изголовья, привычно колдовал Игорь Олегович Кац, настраивая подачу газовой смеси.

— Альфонсо Исаевич, — голос Каца прозвучал из-под маски с привычной саркастичной ленцой. — Я дико извиняюсь, но этот юноша умудрился наесться зеленых яблок прямо перед перитонитом. Если вы сейчас вскроете ему брюшину и оттуда брызнет сидр, я требую свою долю.

Глаза Змиенко, обрамленные марлевой маской, весело, искристо прищурились.

— Игорь Олегович, ваш гастрономический интерес к моим пациентам начинает пугать операционную сестру, — голос Ала, бархатистый и густой, заполнил помещение. В нем слышалась легкая, изящная насмешка. — К тому же, советская медицина не одобряет употребление несертифицированного алкоголя на рабочем месте. Скальпель.

Нина Васильевна вложила инструмент в его руку. Алфонсо сделал быстрый, идеальный разрез по Мак-Бурнею.

— Отсос. И дайте мне зажим Кохера, — скомандовал он, погружаясь в рану. — А вы, Игорь Олегович, лучше следите за мониторами. Я слышал, на прошлой неделе вы так засмотрелись на новую практикантку из медучилища, что чуть не пропустили экстрасистолию.

В операционной раздался приглушенный смешок ассистентов. Кац театрально возвел глаза к потолочной лампе.

— Клевета! Наглая, ничем не прикрытая зависть к моему мужскому обаянию. Я, между прочим, просто объяснял юному дарованию устройство клапанов аппарата ИВЛ.

— Разумеется, — легко парировал Змиенко, отсекая воспаленный, багровый отросток. — И для этого вам обязательно потребовалось демонстрировать ей объем собственных легких в ординаторской. Нить.

Он работал виртуозно, играючи. Его пальцы двигались с недостижимой для обычных хирургов скоростью. Он перебрасывался шутками, травил медицинские байки, заставляя всю бригаду работать в атмосфере легкого, светлого братства.

Для Каца, для Нины Васильевны, для всего персонала больницы Альфонсо Исаевич был кумиром. Блестящий профессионал, спасший десятки жизней после августовского теракта, интеллигент с тонким чувством юмора, лишенный заносчивости столичных светил. Звезда провинциальной хирургии.

Никто из них не видел, что за этим искрящимся фасадом нет ни единой эмоции. Смех Змиенко был смехом висельника, который уже стоит на эшафоте с петлей на шее и развлекает толпу от скуки, зная, что люк под ногами откроется в любую секунду.

Шутки были заученным алгоритмом. Улыбка — сокращением нужных лицевых мышц. Когда он смотрел на бьющееся в открытой ране сердце или на воспаленные ткани, он видел лишь биомеханику. Точно такую же, какую он резал по выходным на минус шестом ярусе бункера. Граница между светлым миром и подземным адом окончательно стерлась в его сознании.

— Операция завершена, — Альфонсо затянул последний косметический шов и отступил от стола. — Блестящая работа, коллеги. Игорь Олегович, пациент ваш. Постарайтесь не пропить его сидр до перевода в палату.

Сдернув маску, Ал широко, открыто улыбнулся анестезиологу и вышел в коридор.

Улыбка держалась на его лице ровно до тех пор, пока за ним не закрылась тяжелая маятниковая дверь. Как только он оказался один в стерильной тишине предоперационной, лицевые мышцы мгновенно расслабились, опав тяжелым, мертвым грузом. Лицо хирурга превратилось в серую, непроницаемую посмертную маску.

Фиалковые глаза, еще секунду назад лучившиеся иронией, остекленели. Они смотрели в выложенную кафелем стену, но видели лишь бесконечную, дымящуюся черную слизь, собирающуюся в пульсирующее алое сердце.

Альфонсо стянул окровавленные перчатки, бросил их в таз и открыл кран. Ледяная вода обрушилась на его длинные пальцы. Врач не чувствовал холода. Он вообще больше ничего не чувствовал. Его душа, не выдержав столкновения с абсолютным, бессмертным злом, просто отключила рецепторы.

Он тщательно вымыл руки, вытер их жестким полотенцем и направился в ординаторскую. Там его ждали новые пациенты, новые шутки, новые истории. Представление должно было продолжаться, потому что если кукла перестанет дергаться на ниточках, Куратор может заскучать. А скука бессмертных обходится слишком дорого.

Спуск на минус шестой ярус «Сектора-П» больше не вызывал у Альфонсо физиологического отторжения. Тяжелая клеть грузового лифта с утробным гулом проваливалась в бетонную шахту, унося хирурга прочь от иллюзорного, солнечного мира живых. Перепад давления сухо щелкал в ушах, но пульс оставался пугающе ровным. Машина не испытывает страха перед заводским конвейером.

Двери разъехались, впуская его в царство озона, формалина и режущего света потолочных ламп.

Виктор Крид ждал его у прозрачной стены изолятора. На кураторе был безупречно скроенный темный костюм, а в узкой, бледной руке покоилась тонкая папка с отчетами. Никаких следов недавнего чудовищного распада. Ни единого шрама. Божество Двадцать восьмого отдела выглядело свежим и отстраненно-спокойным, словно покушение с использованием абсолютного яда было не более чем досадной заминкой в расписании, мелким техническим сбоем, который уже устранили.

— Объект Семнадцать готов к интеграции нейрошунта, Ал, — ровным, лишенным какого-либо торжества голосом произнес Крид, даже не повернув головы к вошедшему хирургу. — Московская группа не справилась со стабилизацией спинного мозга. Придется переделывать.

Куратор не насмехался. Не читал нотаций. Не напоминал о луже черной слизи на дубовом паркете. Бессмертному демиургу не было нужды утверждать свое превосходство над сломанным инструментом — сам факт того, что Альфонсо покорно спустился в бункер и надел хирургический костюм, был абсолютной, безоговорочной капитуляцией. Мятежный зверь был сломлен не болью или угрозами, а демонстрацией фундаментальной невозможности победы.

— Я ознакомился с картой, — глухо отозвался Змиенко.

Голос врача прозвучал сухо, как треск рвущегося пергамента. Никаких эмоций. Никакого вызова.

Хирург прошел к раковине. Тщательно, методично вымыл руки жесткой щеткой, стирая с кожи малейшие следы поверхностного мира. Облачился в стерильный халат и натянул латексные перчатки.

На операционном столе, намертво стянутый широкими кожаными ремнями, лежал изуродованный мутант — бугристая груда гипертрофированных мышц с вживленными в позвоночник титановыми пластинами. Существо хрипело сквозь гофрированную трубку наркозного аппарата.

Ал взял скальпель. Лезвие холодно блеснуло в свете бестеневой лампы.

Раньше, разрезая подобную плоть, хирург испытывал брезгливость, профессиональный азарт или глухую, обжигающую ненависть к Системе. Иногда он чувствовал мстительное удовлетворение от того, что саботирует процесс. Сейчас внутри него стояла звенящая, идеальная пустота. Он сделал первый, математически ровный разрез вдоль искривленного позвоночника Объекта. Кровь хлынула на зеленые простыни, но Альфонсо даже не моргнул.

Он работал с маниакальным, машинным упорством. Развести края раны. Коагулировать пульсирующие сосуды. Иссечь некротизированную ткань. Установить шунт, интегрируя холодный металл в живые нервные узлы. Затянуть швы. Его гениальные пальцы порхали над вскрытой плотью быстрее, чем когда-либо, навсегда избавленные от гири человеческих сомнений или моральных терзаний.

Для него эта биомасса больше ничем не отличалась от запчастей в гараже.

Виктор Крид молча наблюдал за процессом сквозь толстое стекло изолятора. В холодных, выцветших глазах куратора читалось глубокое, прагматичное удовлетворение. Опыт тысячелетий доказывал: инструмент, полностью лишенный надежды, работает безупречно. Ему больше не мешают мечты о бунте или иллюзии о спасении. Энтропия, на которую так уповал гениальный врач, сожрала не бессмертного бога — она выжгла дотла душу самого палача, оставив лишь безукоризненный биомеханический механизм в оболочке из плоти.