Она усмехнулась, с вызовом затушив сигарету о край жестяной пепельницы.

— Я пишу о том, что остается, когда сгорает всё остальное. Но вам, судя по циничной ухмылке и идеальному крою пиджака, такие материи чужды. Вы, наверное, из партийной номенклатуры. Или физик.

Ал откинулся на спинку стула и тихо, искренне рассмеялся. Смех был плотным, мужским, вибрирующим.

— Я хирург. Я каждый день вскрываю грудные клетки и работаю руками с тем, что вы так любите называть «вместилищем души», — он подался вперед, его фиалковые глаза впились в ее лицо, препарируя каждую дрогнувшую мышцу. — И знаете, что там внутри? Только миокард, клапаны, эндотелий и пять литров крови. А ваша «тоска», милая поэтесса — это банальное падение уровня серотонина. Химический сбой, который лечится либо углеводами, либо… резким всплеском эндорфинов.

Она замерла. Этот холодный, абсолютно физиологический разбор её метафор должен был её возмутить. Но вместо этого она почувствовала, как по позвоночнику скользнула горячая, тяжелая волна. Биология оказалась сильнее литературы. Девушка смотрела на пугающе красивого, опасного мужчину и понимала, что проигрывает.

— И какую же терапию предлагает хирург? — её голос потерял агрессию, сорвавшись на низкие, капитулирующие ноты. Она сама не заметила, как наклонилась ближе.

Алфонсо безошибочно считал маркеры: участившееся дыхание, расширенные зрачки, яркая капиллярная сетка на бледных скулах. Выброс норадреналина пошел.

— Радикальную, — его баритон упал до интимного шепота, резонирующего прямо у нее под ребрами. Прохладные пальцы врача мягко накрыли её запястье, нащупывая бьющуюся вену. Идеальная тахикардия предвкушения. — Никаких клятв. Никаких стихов о разбитом сердце поутру. Чистая, честная физиология. Мы докажем Природе, что еще отвратительно, непростительно живы.

Она сглотнула, не пытаясь отдернуть руку. Этот циничный трикстер предлагал не романтику, а животный, первобытный огонь, сжигающий всё лишнее. И эта ледяная честность возбуждала сильнее любых слов.

— Рита, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза.

— Альфонсо, — он плавно поднялся. — Идемте, Рита. Оставим смерть тем, кто не умеет жить.

Через двадцать минут тяжелая дубовая дверь его квартиры захлопнулась, отсекая гул лестничной клетки. В прихожей царил плотный, выстуженный мрак. Визуальный анализатор отключился, уступая место обонянию и осязанию. Воздух мгновенно нагрелся, пропитавшись запахами коньяка, сандала и влажной от испарины кожи.

Врач сделал один хищный шаг. Его руки, привыкшие с ювелирной точностью раздвигать фасции, сейчас с властной, бескомпромиссной жесткостью легли на её талию, прижимая девушку к прохладному дереву двери. Никаких неловких прелюдий. Только абсолютная капитуляция.

Его губы накрыли ее рот. Поцелуй был глубоким, требовательным, с привкусом солоноватой крови — Рита сама прокусила губу от избытка адреналина, отвечая с жадной, отчаянной агрессией. Ее тонкие пальцы до боли впились в его темные волосы.

Ткань стала невыносимой преградой, нарушающей теплообмен. Алфонсо избавлял её от одежды с пугающей, механической грацией. Его прохладные ладони скользили по её пылающему телу, считывая каждый спазм, каждую дрожь как открытую медицинскую карту. Контраст температур вызывал настоящую лихорадку.

Она судорожно рвала пуговицы его рубашки, стремясь добраться до твердых, литых мышц, оставляя на его коже бледные, быстро краснеющие следы от ногтей.

Он подхватил ее под бедра. Девушка обвила ногами его талию, намертво цепляясь за эту стальную опору. Не сбивая дыхания, Змиенко пронес её в спальню и бросил на кровать. В тусклом свете уличного фонаря её светлая кожа казалась алебастровой.

Это было слияние двух организмов, стремящихся сжечь пустоту в горниле взаимного поглощения. Каждое движение хирурга диктовалось совершенным знанием анатомии: он знал, как правильно стимулировать кровоток, как довести нервную систему до точки звенящего перегруза. Хищная, ненасытная нежность. Укусы на ключицах, тяжелое, рваное дыхание, ритмичный скрип дерева. Рита выгибалась под ним, её пальцы до побеления сжимали ткань простыни.

Когда химический шторм достиг пика, разорвав тишину квартиры протяжным криком, мышечные фасции свело жестокой, сладкой судорогой. Сердечный ритм подскочил до критических ста семидесяти ударов, готовый пробить грудную клетку, а затем медленно, тягуче начал опускаться к норме. Абсолютная, идеальная биомеханика страсти. Эксперимент был завершен блестяще.

Через полчаса Рита спала на его плече, а Алфонсо лежал на спине, глядя в темный потолок. Его гениальный мозг, сбросив статическое напряжение, уже переключился. На сетчатке глаз, поверх мрака, проступали строгие синие линии изометрических чертежей. Титановые стенки. Гидродинамика плутониевого насоса. Африканский заказ не ждал.

Минус восьмой ярус «Сектора-П» встретил хирурга густым, ровным гудением трансформаторов и режущим светом бестеневых ламп. После пахнущей сандалом и сексом постели, лаборатория казалась вымороженным чистилищем. Но именно здесь, среди осциллографов и центрифуг, Змиенко был богом.

На широком столе из легированной стали, заваленном расчетами формул сопротивления материалов, покоился первый прототип. Автономное механическое сердце для полковника Мбасы.

Визуально оно напоминало авиационный агрегат. Гладкая капсула из титанового сплава ВТ6, скрывающая два независимых роторных насоса, питаемых от стендового симулятора. От капсулы отходили магистрали из армированного силикона, подключенные к резервуару с настоящей, донорской человеческой кровью.

Врач в тяжелом свинцовом фартуке подошел к пульту. Лицо, очищенное от вчерашней животной страсти, было маской ледяной концентрации. Он щелкнул тумблером.

По лаборатории разнесся высокий, вибрирующий вой набирающих обороты роторов. Силиконовые трубки мгновенно наполнились густой, темно-вишневой жидкостью. Осциллограф вычертил идеальную синусоиду. Сто двадцать на восемьдесят.

Первые две минуты всё шло безупречно. Насос прогонял шесть литров в минуту.

Затем Алфонсо выкрутил реостат, имитируя физическую нагрузку. Вой роторов перешел в тонкий свист. Давление подскочило до ста шестидесяти. И тут в прозрачном резервуаре началась гематологическая катастрофа.

Темно-вишневый цвет стремительно светлел, приобретая грязный, полупрозрачный, лаково-красный оттенок малинового сиропа. Датчики вязкости тревожно запищали.

Змиенко глухо выругался и ударил по кнопке экстренной остановки. Вой захлебнулся. Хирург зачерпнул пипеткой каплю из резервуара и бросил на предметное стекло микроскопа.

— Острый гемолиз, — сухо констатировал Алфонсо в диктофон. — Скорость вращения титанового ротора создает критическое гидродинамическое напряжение. Края лопастей буквально разрезают мембраны эритроцитов. Выход свободного гемоглобина в плазму превышает летальные значения. Полимерные клапаны из дакрона провоцируют агрегацию тромбоцитов. В естественных условиях пациент погиб бы от острой почечной недостаточности через сорок минут. Металл убивает биологию.

Он стянул защитные очки, потирая переносицу. Титан был идеален для авиации, но слишком груб для хрупкой архитектуры живой крови.

Взгляд врача зацепился за маркерную доску, исписанную химическими уравнениями. Трикстер внутри него скалился. Обычный инженер признал бы несовместимость материалов. Но Змиенко не признавал законов Природы — он их переписывал.

— Если титан рвет клетки, нужен буфер, — прошептал он, гипнотизируя формулы. — Абсолютно биоинертная прослойка. Организм должен принять её за эндотелий. Идеально гладкая, чтобы минимизировать турбулентность.

Его мозг выхватил формулу изомера углерода. Базовый строительный блок жизни. Если осадить углерод на титановый ротор из газовой фазы при температуре свыше двух тысяч градусов, молекулы выстроятся в идеальную, непроницаемую кристаллическую решетку.

Пиролитический углерод.