— Обширный трансмуральный инфаркт миокарда с разрывом свободной стенки левого желудочка, — профессор кивнул на извлеченное сердце, покоящееся на деревянной доске рядом с весами. Орган был страшно деформирован, представляя собой багрово-синюшный ком мышц с рваной раной. — Пациент поступил ночью. Острая тампонада сердца. Кровь излилась в полость перикарда, сдавила миокард, диастолическое наполнение желудочков прекратилось. Классическая физиологическая катастрофа.

Алфонсо взял длинный пинцет и анатомический зонд. Он склонился над мертвым сердцем, раздвигая края разрыва с тем же профессиональным, отстраненным любопытством, с каким часовщик изучает лопнувшую пружину.

— Посмотрите на коронарные артерии, профессор. Просвет передней межжелудочковой ветви стенозирован на девяносто процентов, — хирург указал зондом на уплотненный, желтоватый тяж на поверхности органа. — Атеросклеротические бляшки здесь кальцинированы настолько, что скальпель будет скрипеть, как по камню. Удивительно хрупкая конструкция — человеческий насос. Тонкая интима сосудов обрастает холестерином, бляшка изъязвляется, тромбоциты радостно бегут закрывать брешь, образуется тромб… И всё. Венец творения Природы, мыслящее существо со своими планами, любовью и политическими амбициями превращается в кусок остывающего белка из-за закупорки трубочки диаметром в два миллиметра. Какая восхитительная, нелепая уязвимость.

Змиенко выпрямился, отбросив пинцет в лоток. Звон металла прозвучал как удар камертона.

В его словах не было ни грамма сочувствия. Исключительно сухой, математический анализ биологического отказа. Но за этим цинизмом скрывался совершенно иной, глубокий подтекст, который Алфонсо транслировал скорее самому себе, чем профессору. Глядя на разорванный миокард простого смертного, он мысленно возвращался к чертежам на минус восьмом ярусе. К автономному механическому сердцу на плутониевом топливе для африканского диктатора. Механика, лишенная эндотелия и холестерина, не дает сбоев. Титановый ротор не порвется от инфаркта. Титан вечен.

Леопольд Сергеевич снял очки и протер их краем чистого халата, скрытого под фартуком.

— Вы сегодня чертовски разговорчивы и пугающе бодры, мой мальчик, — старик прищурился. — Я знаю этот блеск в ваших глазах. Он появляется только тогда, когда вы находите задачу, которая большинству кажется принципиально неразрешимой. Вы смотрите на эту смерть не как на трагедию, а как на досадную инженерную ошибку.

— Смерть никогда не была трагедией, Леопольд Сергеевич. Трагедия — это литературоведческий конструкт, придуманный греками для катарсиса на театральной сцене, — Алфонсо обошел секционный стол, разглядывая синюшные, обескровленные ткани трупа. — Смерть — это всего лишь точка остановки окислительно-восстановительных реакций. Энтропия вступает в свои законные права, разбирая сложную макромолекулярную структуру на простые элементы. Аминокислоты, вода, углерод. Ничего личного. Это безупречно честный процесс.

Хирург подошел к раковине и пустил тугую струю воды, методично смывая с перчаток микроскопические частицы чужой крови.

— Проблема начинается тогда, когда энтропия дает сбой, — голос Змиенко упал до низкого, вибрирующего баритона, в котором зазвучали стальные, угрожающие ноты. Он смотрел на текущую воду, но видел перед собой бессмертного бога бункера, выдыхающего пепел кубинской сигары. — Когда биологический механизм отказывается умирать, несмотря на все законы физики. Когда клетки делятся бесконечно, игнорируя предел Хейфлика. Вот это, профессор — истинная аномалия. Раковая опухоль на теле времени. И такую опухоль нельзя лечить припарками или философией. Ее нужно вырезать. Выжечь дотла. И для этого нужен идеальный яд. Абсолютный ноль.

Профессор замер, так и не надев очки. В холодной прозекторской, пропитанной запахом фенола, внезапно повисло напряжение, плотное, как ртуть. Старик не знал деталей секретной работы своего протеже, но инстинкт выживания, воспитанный годами работы в советской системе, безошибочно сигнализировал о колоссальной опасности.

Алфонсо только что приоткрыл дверь в свою преисподнюю. Он больше не был жертвой. Он готовился стать палачом для того, кто сам был смертью.

— Вы выглядите как человек, который решил сыграть с дьяволом в кости на его собственной территории, — тихо, почти шепотом произнес Леопольд Сергеевич. — И вы думаете, что сможете сжульничать.

Змиенко закрыл кран, сорвал с рук желтый латекс и бросил перчатки в ведро для биологических отходов. Он повернулся к учителю, и на его лице расцвела широкая, ослепительно-холодная улыбка трикстера, почувствовавшего запах крови.

— Я не собираюсь играть с ним в кости, профессор, — бархатный смех хирурга гулким эхом отразился от кафельных стен. — Я собираюсь препарировать его живьем. Разобрать его бессмертие на нуклеотиды. И поверьте мне, это будет самая эстетически безупречная анатомическая демонстрация в истории медицины.

Ал стянул фартук, аккуратно повесил его обратно в металлический шкаф и, не прощаясь, направился к выходу. Спина его была идеально прямой, шаг — пружинистым и легким. За дверями цокольного этажа его ждал Псков, дышащий мартовской слякотью, чертежи титанового ротора и колоссальная, опьяняющая жажда жизни. Жажда, которая требовала не только интеллектуальных побед под землей, но и грубой, физиологической разрядки на поверхности.

Вечерний Псков дышал влажной мартовской гнилью и едким угольным дымом от котельных. Хирург толкнул тяжелую, обитую дерматином дверь небольшого кафе на Октябрьском проспекте. Внутри стоял густой, почти осязаемый сизый туман — смесь дешевого табака, жженого сахара и тяжелых паров виноградного спирта.

Ал подошел к стойке, бросил на липкую жесть смятую пятерку и коротким кивком указал на бутылку лучшего армянского коньяка, спрятанную за спиной бармена. Получив свой пузатый снифтер, он обхватил стекло длинными пальцами, согревая тягучую янтарную жидкость, и повернулся к залу.

Ему не нужна была философская беседа. Ему требовался химический катализатор. Чистый, первобытный всплеск дофамина, способный окончательно перезапустить застоявшуюся нейронную сеть перед тем, как он спустится в бункер собирать плутониевое сердце.

Взгляд врача — цепкий, привыкший мгновенно вычленять патологии и аномалии — остановился на угловом столике.

Она сидела в полумраке, склонившись над блокнотом. Тяжелая волна каштановых волос скрывала изгиб шеи. В тонких, изящных пальцах тлела сигарета, пепел с которой грозил вот-вот сорваться на исписанную бумагу. Но оптическим триггером стала радужка её глаз, когда девушка на секунду подняла взгляд. Пронзительный, неестественно чистый зеленый цвет — высокая концентрация липохрома в строме, генетическая мутация, которая в свете тусклых бра казалась почти люминесцентной.

Змиенко сделал глоток. Обжигающий ком прокатился по пищеводу, расширяя сосуды. Он плавно оттолкнулся от стойки и направился к её столику. В его походке появилась та забытая, текучая грация хищника, не знающего сомнений.

Он остановился напротив и мягко, без стука опустил свой бокал на ее стол.

— Вы рискуете испортить зрение, пытаясь разглядеть смысл в этом полумраке, — его низкий, бархатный баритон прозвучал с дразнящей, обволакивающей иронией. — Зрачок расширяется, глубина резкости падает. Или ваши стихи требуют именно такой… расфокусировки?

Девушка медленно подняла голову. Зеленые глаза вспыхнули колючим, нескрываемым вызовом.

— Мои стихи требуют, чтобы посторонние не загораживали мне свет, — её голос оказался глубоким, с приятной природной хрипотцой. Она не отвела взгляд. — Вы всегда так бесцеремонно вторгаетесь в чужое пространство?

— Только когда вижу, что оно используется вхолостую, — Змиенко небрежно отодвинул стул и сел напротив, сократив дистанцию до интимного минимума. Обонятельные рецепторы мгновенно уловили сложный, провокационный шлейф: экстракт сандала, терпкий мускус и горячая кожа. — Пишете о смерти души в прокуренном кафе? Пытаетесь запихнуть экзистенциальную тоску в ямб?