Он смотрел на одухотворенное лицо бессмертного и видел за этой фанатичной риторикой истинный, инфернальный масштаб катастрофы. Если Крид утвердит этот проект, «Сектор-П» превратится в конвейер по переработке человеческих душ. Сотни, тысячи списанных ветеранов, тяжелораненых солдат или политических заключенных не получат милосердия смерти. Их мозги будут вырезать из черепных коробок и вколачивать в тела животных. Их обрекут на вечную сенсорную пытку, на безумие от несовместимости чужеродных инстинктов, превратив в бессловесных, страдающих рабов в мохнатых шкурах.

Это было хуже, чем смерть. Это было тотальное расчеловечивание, возведенное в ранг государственной доктрины.

Правая рука Змиенко, повинующаяся древнему, первобытному инстинкту хищника, медленно, на несколько миллиметров сдвинулась к борту пиджака. К тому месту, где скрывался стилет.

Одно движение. Молниеносный выпад. Вольфрамовое лезвие пробьет крахмальный воротничок сорочки, войдет в сонную артерию, и пневматика впрыснет абсолютный распад прямо в кровоток куратора.

Алфонсо физически почувствовал, как напряглись мышцы плечевого пояса. Взгляд хирурга с математической точностью зафиксировал расстояние: два шага. Угол атаки — тридцать градусов снизу вверх, чтобы обойти инстинктивный блок рукой.

Но разум — холодный, отточенный в операционных разум гения — ударил по тормозам с силой бетонной стены.

Рано.

Виктор Крид стоял слишком устойчиво. Дистанция была обманчиво мала, но бессмертный, переживший тысячи битв, обладал реакцией, не поддающейся законам человеческой биологии. Если Ал промахнется хотя бы на долю секунды, если лезвие скользнет по ключице вместо артерии — яд не попадет в магистральный кровоток в нужной концентрации. Крид регенерирует. А затем он улыбнется своей сухой улыбкой и отдаст приказ уничтожить Псков. София сгорит. Старый таежник Яков Сергеевич будет заживо разорван теми самыми собаками, которых Ал откажется лечить. Замороженный в капсуле отец будет разбужен для новых пыток.

Гениальный палач не имеет права на эмоции. Убийство бога требует идеальной, математически выверенной мизансцены, а не спонтанного броска в припадке благородной ярости. Стилет должен ударить тогда, когда куратор сам подставит горло, ослепленный собственной гордыней.

Змиенко с усилием воли расслабил плечи. Рука безвольно опустилась вдоль туловища. Взгляд фиалковых глаз остался ровным и пустым.

— Вы упускаете фундаментальную физиологическую проблему, Виктор, — Альфонсо заговорил голосом скучного академика на консилиуме. Он безупречно надел обратно свою маску. — Московские хирурги обеспечили приживаемость тканей, но они не решили проблему сенсорной перегрузки.

Ал подошел к столу и постучал пальцем по графикам ЭЭГ.

— Обонятельный и слуховой аппарат волкодава генерирует поток данных, который человеческая кора головного мозга просто не способна обработать. Ветеран внутри зверя сходит с ума от боли и информационного шума. Его лобные доли сейчас горят. Если мы ничего не сделаем, через сорок восемь часов наступит необратимый отек мозга, массированное кровоизлияние, и ваш гениальный тактик превратится в пускающий слюни кусок мяса, не способный контролировать даже собственный кишечник.

Крид нахмурился. Технические преграды всегда раздражали куратора, но он умел делегировать их решение нужным людям. Взгляд бессмертного сфокусировался на Змиенко.

— Для этого я и привез лучшего нейрохирурга Союза в этот бункер, Ал. Ты — мой главный механик. Почини это.

— Это живая система, а не карбюратор «Волги», — парировал хирург, не отводя глаз. — Я не могу просто перепаять контакты.

— Значит, выжги лишнее! — тон Крида лязгнул сталью. Куратор перестал играть в радушного хозяина. — Иссеки центры эмпатии. Заблокируй избыточные обонятельные рецепторы химией. Введи ударные дозы нейролептиков, чтобы заглушить фантомные человеческие воспоминания. Мне не нужны его слезы по умершей жене, мне нужен его боевой опыт! Оставь только лояльность, способность к анализу и животную агрессию. Стабилизируй химеру, Альфонсо. Это прямой приказ Комитета. Мне нужен воспроизводимый протокол операции к концу недели.

В кабинете повисла тяжелая, густая тишина.

Альфонсо смотрел на куратора, и в его голове уже сложился абсолютно четкий, безупречный план действий. Он не станет спорить. Сопротивление лишь вызовет подозрения. Он должен стать идеальным исполнителем, чтобы получить полный, бесконтрольный доступ к изолятору.

— Это потребует ювелирной биохимической коррекции, — Змий склонил голову в жесте вынужденного подчинения. В его голосе звучала лишь профессиональная озабоченность. — Мне понадобится доступ к закрытому хранилищу нейротоксинов группы «Б». Я попытаюсь синтезировать ингибитор, который выборочно погасит центры памяти в гиппокампе, не затронув аналитические способности.

— Доступ открыт, — удовлетворенно кивнул Крид, возвращаясь к своему креслу. Бессмертный был уверен, что его инструмент снова подчинился силе авторитета. — Работай, Ал. Если ты вытянешь этот проект, Двадцать восьмой отдел получит оружие, которое изменит баланс сил на планете.

— Слушаюсь, — глухо отозвался хирург.

Змиенко развернулся и направился к выходу. Его спина была идеально прямой.

Когда тяжелая дубовая дверь закрылась за хирургом, Альфонсо позволил себе на секунду закрыть глаза. Внутри него бушевал ледяной, безжалостный шторм.

Ибо обещал Криду протокол. И он создаст его. Но это будет не протокол стабилизации.

Старый танкист, запертый в мохнатой шкуре на минус третьем ярусе, просил лишь одного — покоя. Человеческое сознание не заслуживало такого извращенного, богохульного бессмертия. Альфонсо Змиенко, врач, дававший клятву не навредить, сегодня ночью совершит самое страшное профессиональное преступление в своей жизни.

Он пойдет в хранилище. Возьмет нужные ампулы. А затем он спустится в виварий и подарит ветерану то единственное милосердие, на которое был способен этот бункер. Право на абсолютную, вечную тишину. И пусть этот грех навсегда ляжет на его душу — это была справедливая цена за то, чтобы конвейер мыслящих химер Виктора Крида остановился навсегда.

Глубокая, непроницаемая ночь давно накрыла спящий Псков, укутав его заснеженные улицы плотным саваном тишины. Но на минус третьем ярусе «Сектора-П» не существовало ни смены суток, ни спасительного мрака. Здесь вечно царил мертвенный, режущий глаза свет люминесцентных ламп и непрерывный, монотонный гул вентиляционных турбин, прогоняющих сквозь фильтры тяжелый воздух вивария.

Альфонсо Змиенко стоял перед бронированным стеклом изолятора. На часах было три пятнадцать. Время максимального физиологического спада, когда человеческий метаболизм замедляется, а сон становится глубоким, похожим на кому. Охрана яруса сменилась час назад, и новый патруль совершит обход не раньше пяти утра. В распоряжении хирурга было идеальное, никем не контролируемое окно.

В руках врач держал небольшой почкообразный лоток из нержавеющей стали. На стерильной салфетке лежал один-единственный стеклянный шприц, заполненный прозрачной, чуть вязкой жидкостью.

Это был не ингибитор для подавления памяти, который он обещал синтезировать Виктору Криду. Гениальный химик составил совершенно иную, смертоносную пропорцию. В шприце плескался сложнейший нейротоксический коктейль на основе концентрированного хлорида калия и мощнейших миорелаксантов. Препарат, не оставляющий следов при вскрытии. Он был спроектирован так, чтобы сымитировать острейший анафилактический шок, стремительный отек мозга и последующий обширный инсульт — абсолютно логичный, закономерный и неизбежный финал для нервной системы, не выдержавшей слияния двух биологических видов.

Змий приложил магнитный ключ к считывателю. Тяжелый замок глухо лязгнул, разрешая доступ.

Хирург шагнул в вольер. Воздух внутри был спертым, горячим, пропитанным запахом страдания и разлагающейся заживо плоти.