Волкодав заскулил. Это не был обычный собачий визг. Это был высокий, надтреснутый, вибрирующий звук, полный такого концентрированного, безнадежного человеческого отчаяния, что Алфонсо почувствовал, как в легких заканчивается кислород. Огромное, покрытое грубыми шрамами тело химеры содрогалось в крупной, лихорадочной дрожи. Толстые, черные когти судорожно скребли по песку, оставляя глубокие борозды, словно старый солдат пытался вырыть себе окоп и спрятаться в нем от этого непрекращающегося кошмара.

Альфонсо резко выпрямился и ударил ладонью по выключателю, гася ослепительный, режущий глаза верхний свет. В изоляторе осталось лишь мягкое, приглушенное зеленоватое свечение аппаратуры. Врач знал, что яркий свет многократно усиливает сенсорную пытку химеры.

Затем хирург медленно опустился на колени прямо в грязный песок, пропитанный сукровицей и слюной. Он стянул с правой руки латексную перчатку, небрежно отбросив ее в сторону. Ему был жизненно необходим живой, тактильный контакт. Тепло кожи к телу.

Ал протянул обнаженную ладонь и бережно положил ее на массивную, покрытую жесткой пепельной шерстью голову волкодава, прямо между изуродованными операцией ушами. Кожа животного под шерстью была пугающе горячей, пульсирующей от запредельного артериального давления.

Зверь замер. Скрежет когтей по металлическому полу под песком прекратился. Волкодав медленно, с тяжелым, хрипящим выдохом приподнял огромную голову и доверчиво уперся влажным, растрескавшимся носом в колено хирурга.

Это не было проявлением собачьей преданности. Зверь не искал хозяина, который даст ему команду или бросит кусок мяса. Запертый в волосатом узилище старый танкист искал то единственное, что еще могло связать его с родом человеческим — сострадание. Простое, молчаливое присутствие другого человека в этой инфернальной, холодной темноте.

Змиенко гладил жесткую, слипшуюся от пота шерсть, чувствуя под подушечками пальцев глухую пульсацию вен и выпирающие холодные края вживленных карболитовых пластин. В фиалковых глазах Альфонсо, обычно скрытых за маской отстраненного, безжалостного исследователя, сейчас стояла темная, непроницаемая скорбь. Он гладил не монстра. Он прикасался к брату по несчастью. К еще одному узнику Двадцать восьмого отдела, чья жизнь была превращена в дешевый расходный материал для амбиций куратора.

— Я здесь, командир, — едва слышно, глухим, сорванным шепотом произнес Альфонсо, нарушая монотонное гудение приборов. — Я здесь. Я вижу тебя.

Глаза химеры, цвета старого, остывшего пепла, неотрывно смотрели на Ала. В них читалась бездонная мука, невыносимая тяжесть существования, но теперь к ним примешался крошечный, тусклый проблеск измученной благодарности. Ветеран услышал его. Человек внутри монстра распознал человека сквозь толщу чудовищной биомеханической брони.

Альфонсо сидел на полу изолятора, поглаживая изуродованную голову химеры, и отчетливо, с кристальной ясностью понимал: Виктор Крид перешел последнюю, абсолютную границу. Искалечить тело, лишить свободы, поставить на службу — всё это было в рамках жестокой, но объяснимой логики тоталитарной системы. Но вырвать человеческую душу из милосердного преддверия смерти и вколотить ее в животное ради создания идеального сторожевого пса… Это было актом чистого, беспримесного богохульства.

Гениальный хирург, создатель идеального адамантиевого яда, прямо сейчас, в свете гудящих осциллографов, принял на себя груз еще одной невыносимой ответственности. Он не мог повернуть процесс вспять. Он не мог вернуть этого офицера к нормальной жизни. Но он был обязан обеспечить ему право на смерть.

Хриплый, искаженный статикой голос из динамика настенного интеркома безжалостно разорвал густую, пропитанную скорбью тишину изолятора.

— Альфонсо Исаевич. Первый вызывает. Немедленно.

Змиенко медленно, словно стряхивая с себя тяжелое физическое оцепенение, поднялся с грязного песка. Волкодав проводил его долгим, немигающим взглядом глаз цвета выгоревшего пепла. В этом взгляде не было мольбы остаться. Старый солдат, запертый в теле химеры, понимал законы субординации лучше, чем кто-либо другой в этом проклятом бункере. Зверь тяжело опустил изуродованную голову на скрещенные лапы, приготовившись к новому витку своего бесконечного, персонального ада.

Ал натянул выброшенную ранее латексную перчатку, развернулся и чеканящим шагом вышел за бронированную дверь.

Путь на минус первый ярус прошел в состоянии абсолютной, ледяной концентрации. Врач не замечал ни гула турбин, ни запаха хлорамина в коридорах. Всё его внимание было сфокусировано на одной крошечной, но немыслимо тяжелой точке в пространстве — на внутреннем нагрудном кармане черного хирургического костюма.

Там, скрытый плотной хлопковой тканью, лежал пневматический скальпель-стилет. Сто восемьдесят граммов вороненого карбида вольфрама. Ампула с нестабильным, всепожирающим «Некрозом», способным обратить в черную слизь даже бессмертную плоть Виктора Крида. Оружие терлось о ребра при каждом шаге, напоминая о себе холодной, успокаивающей тяжестью.

Дверь из мореного дуба бесшумно поддалась.

Кабинет куратора встретил Змиенко привычным контрастом: мягкий свет, дорогой паркет, идеальная геометрия пространства и тонкий аромат американского бурбона, навсегда въевшийся в кожаную обивку кресел.

Виктор Крид стоял у своего массивного стола, опираясь на него обеими руками. Перед бессмертным демиургом были разложены длинные, испещренные ломаными зелеными линиями бумажные ленты — свежие данные электроэнцефалограммы Объекта «Верность», которые аппаратура автоматически дублировала на пульт управления Отделом.

Куратор не выглядел уставшим или отстраненным. Наоборот. Его блекло-голубые глаза горели тем самым пугающим, холодным огнем абсолютного прагматика, который только что нашел идеальное, математически безупречное решение сложнейшей задачи.

— Ты видел это, Ал? — Крид не стал тратить время на приветствия. Он ткнул бледным, узким пальцем в пиковые скачки альфа-ритмов на бумаге. — Это не просто рефлекторные дуги. Это чистый, незамутненный анализ. Абстрактное мышление! Московские мясники, сами того не ведая, сорвали джекпот. Они не просто пересадили память, они умудрились интегрировать самосознание в животную матрицу, не разрушив синаптические связи!

Альфонсо остановился в трех метрах от стола. Мышцы лица хирурга превратились в непроницаемую, окаменевшую маску.

— Я видел больше, чем графики, Виктор, — голос Змиенко прозвучал глухо, ровно, лишенный каких-либо эмоциональных обертонов. — Я был в вольере. Этот зверь нацарапал когтем на песке слово «Рота».

Крид резко выпрямился. На долю секунды на лице бессмертного отразилось искреннее, неподдельное удивление, которое тут же сменилось хищным, триумфальным восторгом. Куратор рассмеялся — коротко, сухо, как щелкает затвор винтовки.

— Поразительно! Моторика лап, не приспособленных для письма, подчинилась волевым импульсам лобных долей. Это превосходит любые, даже самые смелые расчеты дорожной карты!

Виктор обошел стол, приблизившись к хирургу. От куратора пахло дорогим одеколоном и той едва уловимой, мертвенной стерильностью, которая всегда сопровождала его после очередной чудовищной регенерации.

— Ты понимаешь, что это значит для Комитета, Альфонсо? — Крид понизил голос до доверительного, заговорщицкого полушепота. — Забудь про обычных собак с ошейниками со взрывчаткой. Забудь про глупых мутантов, способных лишь рвать мясо по прямой команде. Мы стоим на пороге создания идеальной, автономной армии. Мыслящие химеры. Существа с преданностью и физической силой волкодава, но с тактическим гением боевого офицера. Им не нужны рации. Их не перевербует вражеская разведка. Они смогут выслеживать диссидентов, анализируя их поведение, организовывать засады, принимать нестандартные решения в полевых условиях.

Ал слушал этот монолог, и внутри него, в самом центре грудной клетки, разрасталась черная, всепоглощающая воронка ярости.