Этот яд, созданный его собственными руками, стал для Альфонсо абсолютным антидотом от отчаяния. Парадокс человеческой психики заключался в том, что, обретя возможность убить своего мучителя, Змий парадоксальным образом получил возможность наслаждаться той самой золотой клеткой, которую мучитель для него выстроил. Ему больше не нужно было вздрагивать. Ему нужно было просто ждать. И пока этот математически идеальный момент для удара не наступит, он имел полное право пить эту иллюзорную, мирную жизнь большими глотками.

Ал повернул голову.

София спала рядом, разметавшись по прохладным, пахнущим лавандой простыням. Одеяло сползло на пол, обнажив тонкую линию ключиц и изящный изгиб плеча, тронутый первым легким летним загаром. Ее темные волосы разметались по белоснежной наволочке тяжелым, шелковым водопадом. Грудь медленно, безмятежно вздымалась.

Хирург смотрел на нее, и в его фиалковых глазах не было ни вины, ни того затравленного, волчьего отчаяния, которое так пугало дядю Яшу зимой. Была лишь густая, собственническая и бесконечно теплая нежность.

Он бесшумно, с грацией крупного кошачьего хищника, поднялся с постели. Натянул легкие полотняные брюки, набросил на широкие плечи простую светлую рубашку, не став застегивать верхние пуговицы, и вышел в прихожую.

Псков просыпался. Когда Змиенко вышел из подъезда, утренний воздух ударил в лицо восхитительной, режущей прохладой. Дворничиха тетя Шура, немолодая женщина в синем сатиновом халате, мерно, с сухим шорохом мела асфальт метлой из жестких прутьев. Где-то вдалеке прозвенел первый трамвай. Город, вылизанный до стерильного блеска всемогущей рукой Комитета, жил своей сытой, спокойной жизнью.

Ал направился к булочной на углу квартала. Он физически, кожей ощущал эту прогулку. Каждое движение мышц, каждый вдох полной грудью доставляли забытое, почти щенячье удовольствие.

Двери булочной были распахнуты настежь. Густой, плотный, одуряюще вкусный дух горячего дрожжевого теста, ванили и поджаристой муки выплывал на улицу, заставляя непроизвольно сглатывать слюну. Это был запах абсолютной, незыблемой нормальности. Запах мира, в котором не существует минус четвертого яруса, не существует вскрытых грудных клеток мутантов и волкодавов с человеческим мозгом.

Альфонсо купил еще горячий, обжигающий ладони «кирпичик» белого хлеба и пару рогаликов, щедро обсыпанных крупной солью. Продавщица, румяная девушка в накрахмаленном чепце, приветливо улыбнулась видному, красивому мужчине. Ал ответил ей легким, вежливым кивком — жестом уверенного в себе, счастливого человека.

Вернувшись в квартиру, он прошел на крошечную кухню. Положил обжигающий хлеб на деревянную разделочную доску. Включил газ под медной туркой, засыпав туда щедрую порцию того самого элитного колумбийского кофе, который Двадцать восьмой отдел бесперебойно поставлял своему лучшему скальпелю. Достал из холодильника пузатую стеклянную банку с домашним, рубиновым вишневым вареньем, сваренным Софией еще в прошлом месяце.

Нож с сухим, аппетитным хрустом взрезал золотистую, жесткую корочку хлеба, обнажив пористый, парящий мякиш. Алфонсо отрезал два толстых ломтя.

— Вы сегодня решили взять на себя обязанности шеф-повара, Ал? — раздался позади тихий, хрипловатый со сна голос.

Змиенко обернулся. София стояла в дверном проеме, кутаясь в его старую, фланелевую рубашку, которая была ей велика на несколько размеров. Девушка смешно щурилась от яркого солнечного света, заливающего кухню, и машинально поправляла растрепавшиеся волосы.

— Доброе утро, Софья, — бархатисто, с затаенной улыбкой произнес Змий, вытирая руки кухонным полотенцем. Он сделал шаг к ней и, обхватив ладонями ее теплое, заспанное лицо, оставил легкий поцелуй на кончике ее носа. — Я просто не мог позволить вам проспать лучший кофе в этом городе и еще горячий хлеб.

Девушка замерла. Ее коньячные глаза, еще секунду назад подернутые сонной дымкой, внезапно распахнулись и сфокусировались на лице хирурга. Соня смотрела на него пристально, изучающе, словно пытаясь прочитать сложнейший текст на незнакомом языке.

— Что-то не так? — Ал чуть приподнял бровь, не убирая рук с ее щек.

— Вы… — София неуверенно провела тонкими пальцами по его скуле, очертив линию челюсти. В ее голосе звучало искреннее, глубокое изумление. — Ал, у вас другие глаза.

— Боюсь, цвет радужки хирургическим путем изменить пока невозможно, даже при моем уровне квалификации, — мягко отшутился Змиенко.

— Нет, я не о цвете, — она покачала головой, не отрывая от него взгляда. — Из них ушла тень. Знаете… вы последние полгода смотрели на меня так, словно прощались. Словно пытались запомнить каждую черточку перед расстрелом. В вас была какая-то жуткая, темная обреченность. А сегодня… сегодня вы смотрите на меня так, будто впереди у нас целая вечность. Вы стали другим. Словно тяжелый камень с плеч упал. Что произошло?

Альфонсо смотрел в эти коньячные, бездонные глаза, понимая, насколько безупречно работает интуиция любящей женщины. Она не знала ни о бессмертии Крида, ни об эвтаназии химеры, ни о вольфрамовом стилете. Но она безошибочно считала изменение его биохимии. Переход от жертвенной покорности к холодной, спокойной власти творца собственной судьбы.

— Просто я наконец-то понял, Соня, — голос Ала упал до низкого, вибрирующего шепота. Большие пальцы мужчины ласково поглаживали ее виски. — Я понял, что нам ничего не угрожает. Что этот город, эта квартира, это утро — всё это наше. И никто, слышите, никто не сможет этого у нас отнять. Я об этом позаботился.

Он не лгал. Впервые за долгое время он произносил абсолютную, кристальную правду. Если бог Двадцать восьмого отдела попытается разрушить этот мир, бог перестанет существовать. Всё было предельно просто.

София медленно выдохнула. Тревога, таившаяся на дне ее глаз долгие месяцы, начала таять, вымываемая его спокойной, монолитной уверенностью. Девушка подалась вперед, крепко обняв его за талию и уткнувшись лицом в грудь.

— Как же хорошо, Ал. Как же мне хорошо с вами, — пробормотала она куда-то в расстегнутый ворот его рубашки.

Кофе в турке зашипел, угрожая сбежать на плиту.

Змиенко ловко, не глядя, снял медь с огня, наполнив кухню плотным, густым ароматом жареной арабики. Он пододвинул к Софии табурет, усадив ее за стол.

Завтрак проходил в атмосфере той самой звенящей, почти осязаемой бытовой нежности, которая бывает лишь у людей, прошедших через глубокий кризис и выживших. Ал намазал горячий, ноздреватый мякиш густым слоем сливочного масла, которое тут же начало плавиться, впитываясь в поры хлеба, а сверху щедро положил рубиновое, истекающее сладким сиропом вишневое варенье.

Он протянул ломоть Софии. Девушка откусила кусок, довольно зажмурившись. Капля темного, сладкого сиропа осталась в уголке ее губ, контрастируя с бледной кожей.

Альфонсо отставил свою чашку с кофе. Хирург подался через узкий столик, мягко перехватил ее запястье и, не сказав ни слова, поцеловал ее. Он не стал вытирать каплю пальцем. Он слизал этот сладкий, вишневый след своими губами, углубляя поцелуй, чувствуя вкус хлеба, ягод и ее теплого, учащенного дыхания.

В этом простом, совершенно не кинематографичном жесте, на залитой утренним солнцем тесной кухне хрущевки, было столько первобытной, искренней жажды жизни, что все подвалы «Сектора-П» казались теперь просто дурным сном, который неизбежно растворится в кислоте.

Алфонсо тихо сидел на своей кухне, пил кофе, целовал любимую женщину и улыбался. Он был счастлив. И его счастье было защищено вольфрамом и расчетом.

Операционная номер три Псковской областной клинической больницы была залита безупречным, стерильным, лишенным теней светом западногерманской потолочной лампы «Zeiss». В этом сияющем чертоге кафеля и никеля время текло по своим, особым законам, подчиняясь лишь монотонному, ритмичному дыханию импортного наркозного аппарата и тихому, металлическому лязгу хирургических инструментов.