На столе, укрытый зелеными простынями, лежал грузный мужчина пятидесяти лет — местный партийный функционер средней руки, чья любовь к жирной свинине и крепкому коньяку закономерно завершилась обширным калькулезным холециститом. Случай не был уникальным, но желчный пузырь, спаянный воспалением с печенью и двенадцатиперстной кишкой, требовал ювелирной, изящной работы, чтобы не повредить холедох — общий желчный проток.

Альфонсо стоял за столом, возвышаясь над операционным полем. На нем был надет хрустящий, туго накрахмаленный халат, а лицо скрывала марлевая маска, оставляя открытыми лишь внимательные, холодные фиалковые глаза.

Хирург работал с пугающей, завораживающей легкостью. Это не была та отчаянная, кровавая борьба за выживание, которую он вел на минус шестом ярусе бункера, выжигая током гипертрофированную плоть мутантов. Здесь, на свету, Алфонсо наслаждался процессом. Его длинные, чуткие пальцы, затянутые в тончайший латекс, порхали над вскрытой брюшной полостью с грацией концертного пианиста.

— Зажим Бильрота, — негромко, ровным баритоном произнес врач.

Нина Васильевна, старшая операционная сестра, не тратя ни секунды на поиски, вложила тяжелый стальной инструмент точно в раскрытую ладонь хирурга. Щелкнула кремальера, намертво пережимая кровоточащий сосуд.

— Коагулятор.

Тонкое жало инструмента коснулось тканей. Воздух наполнился характерным, чуть сладковатым запахом паленого белка. Альфонсо методично, миллиметр за миллиметром, отделял воспаленный, раздутый от камней желчный пузырь от ложа печени. Никакой спешки. Только абсолютный, железобетонный контроль над каждым слоем фасций и брюшины.

В изголовье стола, восседая на высоком винтовом табурете, царствовал Игорь Олегович Кац. Анестезиолог любовно, почти интимно поглаживал блестящий никелированный корпус своего немецкого аппарата «Dräger», время от времени бросая орлиные взгляды на прыгающие стрелки манометров.

— Альфонсо Исаевич, — голос Каца прозвучал гулко, нарушая сосредоточенную тишину операционной. В тоне анестезиолога явственно зазвучали саркастичные, одесские нотки. — Я, конечно, понимаю, что советская медицина — лучшая в мире, но если вы продолжите выделять артерию с такой возмутительной скоростью, мне придется урезать дозу фторотана. Пациент рискует проснуться от того, что ему стало слишком скучно.

Под марлевой маской губы Змиенко дрогнули в легкой, сухой усмешке.

— Игорь Олегович, — парировал Змий, не отрывая взгляда от пульсирующей в глубине раны пузырной артерии, — ваша задача — обеспечивать товарищу номенклатурщику глубокий и безмятежный сон, а не комментировать темпоритм моей работы. Боюсь, если он проснется прямо сейчас и увидит ваши усы, инфаркт миокарда нам обеспечен. А я сегодня не планировал вскрывать еще и грудную клетку.

Нина Васильевна тихо, пряча глаза, фыркнула в маску, поспешно отвернувшись к инструментальному столику, чтобы скрыть смешок.

Кац притворно-возмущенно вздохнул, картинно подкрутив пальцем ус.

— Вы жестоки, Ал. Мои усы — это гордость отделения реанимации. К тому же, посмотрите на монитор. Давление сто двадцать на восемьдесят. Пульс — шестьдесят восемь ударов в минуту. Как у младенца. Я держу его на такой идеальной плато-фазе наркоза, что этот партийный деятель сейчас наверняка видит во сне путевку в санаторий ЦК в Гаграх.

— Нить, четыре нуля, — скомандовал Альфонсо, протягивая руку. — Перевязываем пузырный проток.

Сестра мгновенно подала иглодержатель с заряженной атравматичной иглой. Алфонсо изящным, неуловимо быстрым движением кисти провел нить под протоком, сформировал хирургический узел и затянул его с выверенным усилием.

Внутри хирурга разливалось теплое, густое чувство правильности происходящего. Это было его истинное призвание. Ремонтировать хрупкую человеческую биологию, удалять болезнь, продлевать жизнь. Здесь не было места химерам, не было адамантиевых пуль и бессмертных демиургов. Здесь были только он, его команда, блестящая сталь скальпеля и пациент, который вечером откроет глаза и увидит белый потолок палаты, а не бетонный свод вивария.

Алфонсо отсек желчный пузырь и сбросил воспаленный, туго набитый конкрементами орган в подставленный металлический лоток. Лоток глухо звякнул.

— Вот и всё, товарищ функционер, — констатировал Змиенко, приступая к санации полости. — Больше никаких коньячных возлияний по пятницам. Строгая диета номер пять. Овсянка на воде и паровые котлеты до конца дней.

— Какая трагедия для советского общепита, — философски отозвался Кац, проверяя уровень газовой смеси в баллонах. — Ал, вы только что лишили человека главного смысла его административной жизни. Он вам этого не простит.

— Переживу, — спокойно ответил хирург. — Сухие салфетки. Начинаем послойное ушивание.

Пока Альфонсо накладывал аккуратные, безупречные стежки на мышечный слой и апоневроз, он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время искренне наслаждается этим дружеским, ни к чему не обязывающим трепом. В бункере слова были либо приказами, либо сухими отчетами, либо стонами. Здесь же, в залитой светом операционной, слова были просто способом снять колоссальное нервное напряжение, подтверждением того, что все они — живые люди, делающие тяжелую, но благородную работу.

Они были стаей. Светлой стаей, которая стояла на страже человеческих жизней. И эта стая безоговорочно признавала в нем своего вожака.

— Кожный шов, — Ал стянул края разреза, формируя тонкий, косметический рубец, который через год превратится в едва заметную белую ниточку. — Операция закончена. Игорь Олегович, можете будить вашего курортника.

Змиенко отошел от стола. Нина Васильевна ловко развязала тесемки его халата на спине. Врач стянул окровавленные латексные перчатки, бросив их в специальный контейнер, и стянул с лица влажную марлевую маску. Он глубоко, с наслаждением вдохнул прохладный, фильтрованный воздух операционной.

Кац уже суетился у головы пациента, отключая подачу анестетиков и пуская чистый кислород.

— Ювелирная работа, Ал, — уже без тени сарказма, с глубоким профессиональным уважением произнес анестезиолог. — Вы сегодня в какой-то феноменальной форме. Ни единого лишнего движения. Как будто скинули лет десять.

Альфонсо подошел к раковине и открыл кран. Теплая вода смыла с пальцев остатки талька. Хирург посмотрел на свое отражение в зеркале над умывальником. Из глаз действительно ушла та тяжелая, свинцовая муть, которая пугала Софию. Взгляд был ясным, острым и пугающе спокойным.

«Потому что я перестал быть жертвой, Игорь», — мысленно ответил врачу Змиенко. — «Я перестал ждать, когда палач опустит топор. Теперь топор в моих руках».

В шкафчике ординаторской, в кармане пиджака, его дожидался заряженный стилет. Но сейчас о нем можно было не думать.

— Спасибо, Игорь Олегович, — вслух произнес Змий, вытирая руки вафельным полотенцем. — Просто выспался. Допишете протокол операции? У меня еще запланирован философский диспут с нашим дорогим патологоанатомом. Леопольд Сергеевич обещал угостить меня каким-то особенным чаем.

— Идите, Ал. Только ради бога, не пейте из мензурок, в которых он хранит формалин, — усмехнулся Кац. — Этот старик давно путает живых с мертвыми.

Змиенко кивнул сестре и вышел из операционной. В коридоре пахло свежей мастикой и кварцем. Впереди лежал долгий, спокойный день, и Альфонсо намеревался прожить каждую его секунду с максимальной, изысканной полнотой.

Спускаясь по скрипучей деревянной лестнице в цокольный этаж хирургического корпуса, Альфонсо словно совершал погружение в иную геологическую эпоху. Яркий, безжалостный свет цейссовских ламп, никель инструментов и стерильная белизна операционных остались наверху, в мире живых. Здесь, внизу, царил вечный полумрак, гулкая тишина и совершенно особый, ни с чем не сравнимый букет запахов. Тяжелый, сладковатый дух формалина смешивался с резким ароматом абсолютного спирта, запахом старой, пыльной бумаги, сушеной чаги и горького табачного дыма.