Это было царство Леопольда Сергеевича. Старого, мудрого патологоанатома, который знал о человеческом теле всё, но предпочитал изучать его тогда, когда оно уже перестало сопротивляться энтропии.

Змиенко толкнул массивную, обитую ржавым железом дверь.

В тесном, загроможденном кабинете было тепло и душно. Вдоль стен тянулись бесконечные стеллажи, заставленные стеклянными банками с притертыми пробками. В мутной, желтоватой жидкости покоились фрагменты органов, застывшие в вечности: продырявленные пулями легкие, гипертрофированные сердца, уродливые опухоли.

Леопольд Сергеевич сидел за огромным письменным столом, погребенным под горами медицинской литературы, карточек вскрытий и осколков предметных стекол. На старике был надет потрепанный, пожелтевший халат поверх шерстяного свитера грубой вязки. Он близоруко щурился сквозь толстые линзы очков в роговой оправе, рассматривая микроскопический срез ткани.

— А-а-а, Альфонсо Исаевич! — старик поднял голову, и на его изрезанном морщинами лице проступила искренняя, добродушная улыбка. Голос его, дребезжащий и сухой, как шелест осенней листвы, идеально вписывался в атмосферу морга. — Заходите, дорогой коллега, заходите! Я как раз поставил кипятильник.

Леопольд Сергеевич отставил микроскоп в сторону и суетливо, смахнув со стола несколько историй болезней, освободил место для двух тяжелых советских подстаканников с гранеными стаканами внутри. Забулькал старый, видавший виды кипятильник.

Алфонсо опустился на скрипучий венский стул напротив патологоанатома. В этой душной, химической атмосфере он чувствовал себя странно умиротворенным. Здесь не нужно было носить маску преданного сотрудника Отдела. Леопольд Сергеевич был слишком стар, слишком мудр и слишком близок к вечности, чтобы интересоваться интригами Комитета.

— Вы обещали угостить меня особенным чаем, Леопольд Сергеевич, — Змий позволил себе слабую улыбку, наблюдая, как старик сыплет в заварочный чайник густую, черную заварку из жестяной банки.

— Особенным, — торжественно кивнул патологоанатом. — Чага, собранная в полнолуние, и немного индийского «бодрящего» из спецпайка. Это сочетание, Альфонсо Исаевич, способно разбудить мертвеца. Впрочем, — он хитро подмигнул, разливая кипяток, — мне ли вам это рассказывать. Вы же у нас Прометей от хирургии. Вырываете людей из лап Аида, когда они уже одной ногой в Стиксе.

Альфонсо принял стакан с горячим чаем. Жидкость была цвета крепкого дегтя. Он сделал глоток — терпкий, горьковатый, обжигающий вкус чаги мгновенно перебил химический дух кабинета.

— Прометей плохо кончил, Леопольд Сергеевич, — тихо, с горькой, затаенной иронией отозвался Змиенко, глядя на то, как поднимается пар над стаканом. — Ему, если помните, орел печень клевал каждый день.

— Да, да, — старик тяжело вздохнул, усаживаясь в свое кресло и с наслаждением попивая чай из блюдца. — Но печень, коллега, регенерирует. Это вы, хирурги, знаете лучше всех. И орла можно пристрелить. Главное — это огонь, который Прометей дал людям. Вы даете им время. А время — это самый дефицитный ресурс в нашей вселенной.

Леопольд Сергеевич отставил блюдце, его взгляд сквозь толстые линзы стал серьезным и пронзительным.

— Я видел вашу сегодняшнюю операцию на холедохе, Ал. Ювелирно. Абсолютно ювелирно. Вы чините этот хрупкий биомеханический аппарат с такой легкостью, словно сами его сконструировали. Но скажите мне, Альфонсо Исаевич, как хирург философу… не страшно ли вам?

— Чего именно я должен бояться в операционной, Леопольд Сергеевич? — Ал поднял на старика пустой, фиалковый взгляд. Внутри хирурга медленно, но неумолимо разгорался ледяной, расчетливый огонь. Диспут начался. — Кровотечения? Анафилактического шока? Остановки сердца? Это технические проблемы, которые имеют технические решения.

— Нет, я не о технике, — патологоанатом покачал головой. Он достал из стола помятую пачку «Беломора» и, не спрашивая разрешения, прикурил папиросу. Сизый, едкий дым поплыл под низкий потолок, смешиваясь с запахом формалина. — Я о границах. Человеческое тело, Ал, при всей его сложности — это хрупкий, тленный сосуд. Природа, или Бог, если вам так удобнее, установила четкие рамки. Рождение, расцвет, увядание и смерть. Это идеальный цикл энтропии. Мы, врачи, призваны облегчать увядание, а не спорить с финалом.

Старик сделал глубокую затяжку, его изможденное лицо на секунду скрылось в облаке дыма.

— Но ваши хозяева там, в лесах за рекой… они ведь не просто лечат, верно? — в голосе Леопольда Сергеевича зазвучали сухие, нигилистические нотки. Патологоанатом слишком долго препарировал ткани, чтобы верить в официальные сказки про партийные санатории. — Они пытаются обмануть Природу. Распотрошить этот священный сосуд и пересобрать его заново, вытравив из него тленность. Создать монстров, которые не подчиняются законам энтропии.

Альфонсо молчал. Он смотрел на банку с заспиртованным сердцем на стеллаже.

Он вспомнил Объекта «Сталь». Вспомнил Объекта «Верность» — ветерана, которого он эвтаназировал, чтобы подарить право на тишину. И он вспомнил Виктора Крида, выплевывающего адамантиевую пулю на дубовый паркет под безумный смех регенерации.

Древнее проклятие Одина, которое куратор превратил в государственную доктрину биопанка.

— Обмануть Природу невозможно, Леопольд Сергеевич, — бархатный баритон хирурга прозвучал с той леденящей душу убежденностью, которая была немыслима для него еще полгода назад. Змий больше не защищался. Он атаковал идеологически. — Ее можно лишь на время заставить отступить. Любая биологическая система имеет предел прочности. Энтропию нельзя отменить, ее можно лишь аккумулировать в другой точке. Если что-то отказывается умирать естественным путем, значит, Природа создаст противоестественный способ уничтожить это.

— М-м-м, интересная мысль, коллега, — патологоанатом с уважением посмотрел на Змиенко, стряхивая пепел в жестяную банку из-под монпансье. — Вы мыслите как биохимик, а не как хирург. Вы правы. Несокрушимость — это тупиковая ветвь эволюции. Если нет смерти, нет и жизни. Нет движения, нет развития. Бессмертие — это застывшая, гниющая лужа, в которой размножаются самые чудовищные химеры.

Старик подался вперед, опираясь локтями о загроможденный стол.

— Я вижу таких химер каждый раз на секционном столе, Ал. Тела, которые пытались обмануть время химией или радиацией. Это невыносимое зрелище. Плоть, которая сходит с ума. Раковые опухоли, поглощающие здоровые органы. Ткани, которые разучились умирать, но разучились и жить. Это ад, Альфонсо Исаевич. Персональный ад для каждой клетки. И иногда… — Леопольд Сергеевич понизил голос до шепота, — иногда самое гуманное, что может сделать врач — это не спасти, а ускорить финал. Стать агентом энтропии. Принести смерть там, где жизнь превратилась в вечную пытку.

В кабинете повисла звенящая, мертвая тишина. Был слышен только монотонный писк кипятильника и отдаленный шум воды в трубах.

Альфонсо сидел неподвижно, глядя на свои руки. Те самые гениальные руки, которыми он сшивал нервы химер и которыми он вчера ввел смертельный коктейль в капельницу ветерана.

Слова старого патологоанатома ударили по его сознанию с силой обуха. Они стали идеальным, математически точным идеологическим фундаментом для его будущего убийства Виктора Крида.

Крид не был богом. Крид был ошибкой Природы. Бессмертным, гниющим болотом, в котором зарождались монстры. Проклятие Одина, которое он носил в себе пять тысяч лет, было не даром, оно было чудовищной аномалией, нарушающей идеальный баланс энтропии. Куратор Двадцать восьмого отдела был раковой опухолью на теле вселенной, которая пожирала жизни Софии, дяди Яши, отца, ветерана, Пскова…

Уничтожить Крида — это не убийство. Это не предательство Клятвы Гиппократа. Это акт высшей гуманности. Акт восстановления нарушенного баланса Природы. Змий должен был стать тем самым орлом, который не просто клюет печень Прометея, а который приносит ему абсолютную, вечную, милосердную смерть. Смерть, которую бог бункера так страстно желал и так чудовищно боялся.