Маска трикстера вернулась на законное, прикипевшее к коже место, но слова патологоанатома оставили мерзкий, царапающий гортань осадок. Этот сухопарый, пропахший формалином мудрец видел слишком много. Его рентгеновский взгляд был опасен для идеально выстроенной легенды.

Но что было еще хуже — старик был абсолютно, стопроцентно прав.

Смена закончилась, когда Псков уже погрузился в стылую, непроглядную темень. Вечерний город встретил хирурга промозглым, секущим лицо ветром и размытым, желтушным светом редких уличных фонарей. Мартовская распутица превратила дороги в грязное, чавкающее месиво, в котором отражались тусклые огни немногочисленных окон хрущевок.

Доктор шел пешком. Он намеренно выбрал самый длинный, запутанный маршрут до дома дяди Яши, уходя в лабиринт глухих переулков. Физическая усталость после многочасовой работы у стола обычно служила отличным щитом от мыслей. Но сейчас, в густой, влажной вечерней тишине, этот панцирь начал стремительно, катастрофически истончаться.

Слова старого Леванта крутились в голове назойливой, скрипучей заезженной пластинкой. «С собеседником разговаривать придется…» Змий стиснул челюсти так, что заболели скулы, а жевательные мышцы свело судорогой. Блондин не собирался вести диалоги с самим собой. Это было контрпродуктивно. Это запускало цепочку воспоминаний, в конце которой всегда стояли залитый кровью пол конспиративной квартиры, мертвая Вика, искореженный металл машины Мэй и удаляющийся силуэт Леры.

Улицы пустели. В груди медленно, но неотвратимо, как поднимающаяся вода в трюме тонущего корабля, начал разрастаться ледяной, душащий ком.

Дыхание сбилось. Холодный воздух внезапно стал густым, царапающим трахею, словно битое стекло. Сердце сорвалось с привычного ритма, застучав о ребра с пугающей, болезненной частотой. Паническая атака накатывала по жесткому, классическому медицинскому сценарию, который Змиенко знал наизусть: тахикардия, спазм сосудов, липкий холодный пот вдоль позвоночника, звон в ушах и удушливое, животное чувство надвигающейся, неотвратимой катастрофы.

Врач остановился посреди глухого, неосвещенного переулка. Он тяжело оперся ладонью о влажную, шершавую кирпичную стену какого-то дома, склонив голову. Пальцы скребли по кирпичу, пытаясь найти физическую опору. Одиночество. Абсолютное, стерильное, ледяное одиночество рухнуло на плечи бетонной плитой, раздавливая внутренние органы.

Москвич прекрасно осознавал: в этой вакуумной, засасывающей пустоте нет ничьей вины, кроме его собственной. Сам выжег всё дотла, сам сломал свою реальность, сам принял правила игры Виктора. А значит, не имеет права скулить от боли.

«Заткнись», — мысленно, с холодной яростью приказал себе Змиенко. Хандра делает слабым. Слабость — это брешь в обороне. А за брешь расплачиваются жизнью.

Закрыв глаза, хирург принудительно, как по учебнику физиологии, взял контроль над взбесившейся вегетативной системой. Он начал выравнивать ритм дыхания.

Вдох на четыре счета, наполняя спазмированные легкие ледяным воздухом. Задержка. Медленный, контролируемый выдох на восемь.

Альфонсо отстраненно считал собственный зашкаливающий пульс на сонной артерии, ломая взбесившийся организм, заставляя животный страх подчиниться стальной, модифицированной воле. Зверским усилием рассудка москвич скомкал этот пульсирующий, липкий ужас, утрамбовал его в плотный ком и запихнул на самое дно сознания. Залил ментальным бетоном. Навесил тяжелый замок.

Спустя три бесконечные минуты от приступа осталась лишь мелкая испарина на бледном лбу и легкая дрожь в пальцах. Ал хладнокровно погасил ее, глубоко сунув руки в карманы драпового пальто. Он оттолкнулся от кирпичной стены, расправил плечи и ровным, чеканящим шагом двинулся дальше сквозь мартовскую тьму. Механизм был перезагружен. Фасад восстановлен. Сбоев не предвиделось.

Утреннее солнце ворвалось в палату женского хирургического отделения, выхватывая из полумрака белые металлические спинки коек, облупившуюся краску на прикроватных тумбочках и стеклянную банку с чахлой веточкой вербы. Воздух был густо, до першения в горле пропитан запахом хлорамина, кварцованного белья и свежей манной каши, которую санитарки только что развезли на дребезжащей тележке.

Дверь распахнулась, и в палату стремительным, уверенным шагом вошел Альфонсо. Белоснежный, накрахмаленный до жесткого хруста халат сидел на его широких плечах безупречно. На губах играла та самая фирменная, обезоруживающая полуулыбка, от которой у пациенток мгновенно розовели щеки и забывались послеоперационные боли. За спиной столичного светила, судорожно прижимая к груди стопку пухлых картонных историй болезни, семенил лопоухий интерн Петя Рыжиков.

— Доброе утро, красавицы! — бархатисто, с легкой, обволакивающей хрипотцой поприветствовал подопечных Змиенко. — Как наше самочувствие? Надеюсь, никто не нарушал постельный режим и не планирует сбежать на танцы?

По палате прокатился смущенный, но откровенно довольный женский смешок. Даже суровая пенсионерка у окна, третьи сутки страдавшая после удаления желчного пузыря, попыталась изобразить приветливую гримасу, поправляя косынку.

Блондин безошибочно подошел к крайней койке, где лежала молодая ткачиха с местного льнокомбината. Девушка поступила два дня назад с острым аппендицитом. Врач плавно опустился на край выкрашенного белой эмалью табурета, излучая абсолютную, теплую уверенность. Длинные, изящные пальцы мягко легли на запястье пациентки, нащупывая пульс.

— Ну-с, Тамара, рассказывайте, — доктор заглянул девушке прямо в глаза, включив свое обаяние на максимум. Фиалковый взгляд казался бездонным и участливым, хотя внутри хирурга в этот момент работала лишь сухая, холодная математика: частота сердечных сокращений — семьдесят восемь, кожные покровы чистые, тургор в норме. — Боли беспокоят?

— Немного, Альфонсо Исаевич, — пискнула ткачиха, густо краснея под пристальным вниманием роскошного мужчины. — Ночью тянуло сильно. Шов чешется.

— Чешется — значит, заживает. Это физиология, Тамочка, против нее не попишешь, — Змий ободряюще подмигнул и аккуратно откинул край казенного байкового одеяла. — Петр, снимайте повязку. Посмотрим, как ведет себя наш разрез.

Интерн торопливо подцепил пинцетом край марли, присохшей на желтоватом клеоле. Ал наклонился над животом пациентки. Пальцы хирурга бережно, но профессионально жестко прошлись по краям раны, проверяя отсутствие инфильтрата.

— Живот мягкий, симптома Щеткина-Блюмберга нет. Заживление первичным натяжением, — констатировал москвич. Он выпрямился и снова посмотрел на смущенную девушку. — Петр, назначьте Тамаре дополнительные инъекции витаминов группы В и глюкозу. И отмените анальгетики на ночь. Такой очаровательной девушке категорически противопоказано хмуриться от уколов. Вы же нам нужны на производстве здоровой и цветущей.

Пациентка расцвела, напрочь забыв о ноющей боли в правом боку. Москвич действовал безошибочно. Маска трикстера, обаятельного балагура и любимца женщин была идеальной, непробиваемой броней. Вчерашняя паническая атака в темном, грязном переулке казалась теперь чем-то нереальным, плодом больного воображения, сбоем в матрице. Беглец безжалостно забетонировал свой страх, оставив на поверхности лишь глянцевую, приятную глазу картинку уверенного в себе советского врача.

Обход продолжался. Хирург сыпал безобидными шутками, делал изящные комплименты, попутно с феноменальной, машинной точностью оценивая состояние дренажей, цвет кожных покровов и динамику выздоровления. Врач не упускал ни малейшей детали. Его внутренний компьютер фиксировал любые отклонения, пока внешняя оболочка разыгрывала блестящий, достойный МХАТа спектакль.

— Учитесь, студент, — негромко, ровным голосом бросил Ал, когда они с Петей вышли в светлый коридор.

Тяжелая дверь палаты закрылась, отсекая их от пациенток. На долю секунды улыбка стерлась с лица блондина, обнажив мертвый, стальной оскал, но тут же вернулась обратно — уже не теплая, а снисходительно-холодная.