— Страх — отличная реакция для живого человека, студент, — бархатисто произнес Ал, забирая из влажных трясущихся рук корнцанг. Движения его длинных пальцев мгновенно обрели пугающую, ювелирную точность. — Но хирург у стола перестает быть человеком. Он становится инструментом. Вы же не боитесь сделать больно доске, когда забиваете гвоздь?

Быстрым, неуловимым глазу движением доктор подцепил край присохшей повязки, одним махом вскрывая воспаленный очаг. Обходчик хрипло охнул, но даже не успел дернуться — свободная рука блондина уже намертво, словно стальными тисками, зафиксировала икроножную мышцу больного, перекрывая болевой рефлекс мышечным блоком.

— Смотрите на рану, Петр. И запоминайте мышечной памятью, повторять не буду, — голос наставника зазвучал ровно, как метроном. — Некротизированные ткани иссекаем уверенно. Жалеть гной — значит убивать пациента. Будете миндальничать — подарите ему сепсис и ампутацию.

Скальпель мелькнул в воздухе короткой серебряной вспышкой. Ал работал быстро, жестко, абсолютно безжалостно вычищая источник инфекции, филигранно обходя при этом пульсирующие в глубине здоровые сосуды. Ни единого лишнего движения. Мертвые ткани летели в лоток. Это было мастерство, доведенное до нечеловеческого, автоматического совершенства ликвидатора, привыкшего устранять гниль.

Интерн завороженно следил за руками столичного светила, забыв, как дышать. Рыжиков впитывал каждый разворот кисти, понимая, что в мединституте такому не учили. Там преподавали теорию гуманизма, а здесь, перед ним, стояла сама смерть, которая из чистого прагматизма решила поработать на стороне жизни.

— Салфетку. Перекись. Тугую бинтовую повязку, — скомандовал Змиенко, с металлическим лязгом отбрасывая использованный скальпель.

Пациент судорожно выдохнул, напряжение в его грузном теле мгновенно спало. Острая боль отступила, оставив лишь горячее, терпимое жжение чистой раны.

Врач с влажным звуком стянул окровавленные перчатки и повернулся к бледному практиканту. На бледное лицо блондина уже вернулась привычная, теплая маска балагура. Фиалковые глаза снова лучились показным, безопасным дружелюбием.

— Заканчивайте, коллега. И зазубрите главное правило: пока вы в этом халате, ваши эмоции надежно заперты в шкафчике вместе с уличным пальто. Пациенту нужны ваши знания, а не ваши душевные терзания.

Ал развернулся и вышел в светлый коридор, чеканя шаг. Урок был окончен. Внутри царила идеальная, абсолютная пустота, ради поддержания которой он был готов вычищать чужую плоть сутками напролет.

В больничной столовой густо пахло наваристыми кислыми щами, свежим ржаным хлебом и сладким компотом из сухофруктов. Звон алюминиевых ложек о толстые фаянсовые тарелки сливался с гулом десятков голосов в уютную, по-домашнему теплую симфонию советского общепита. Широкие лучи били сквозь окна, высвечивая танцующие пылинки над горшками с красной геранью.

За угловым столиком царило неподдельное оживление. Игорь Олегович Кац, активно жестикулируя надкусанным куском черного хлеба, выдавал очередную порцию свежего одесского юмора.

— … и вот больной просыпается, а доктор ему говорит: «Товарищ, проснитесь, вы же забыли принять снотворное!» — анестезиолог довольно, раскатисто рассмеялся, откидываясь на спинку расшатанного венского стула так, что тот жалобно скрипнул.

Алевтина Николаевна, сидевшая напротив, прыснула в кулачок, едва не поперхнувшись горячим чаем. Девушка смахнула выступившую от смеха слезинку и перевела сияющий взгляд на Альфонсо. Столичный гость дежурно, но крайне обаятельно улыбался шутке коллеги, задумчиво ковыряя алюминиевой вилкой остывшую, серую котлету.

Педиатр нахмурилась. Мягкие черты ее лица приобрели обеспокоенное, почти материнское выражение.

— Альфонсо Исаевич, вы опять ничего не едите, — с искренним укором произнесла девушка, придвигая к врачу свою нетронутую порцию румяной творожной запеканки. — Посмотрите на себя! Скулы заострились так, что об них порезаться можно. Вы же на одних сигаретах и крепком кофе держитесь. Взрослый, крупный мужчина, а клюете как птичка.

Змиенко плавно отложил вилку на край тарелки и перевел на собеседницу сияющий фиалковый взгляд. Внутри ничто не дрогнуло. Пища казалась ему пресным картоном, жеванной бумагой, но социальная маска сидела монолитно, блокируя любые отголоски хандры. Блондин включил режим галантного кавалера на полную мощность.

— Алевтина, рядом с вами я питаюсь исключительно духовной пищей, — бархатисто произнес хирург, изящным движением длинных пальцев отодвигая тарелку с запеканкой обратно к ней. — Ваша забота насыщает лучше любого высококалорийного обеда. К тому же, сытый врач теряет бдительность, кровь отливает от мозга к желудку. А у нас с Игорем Олеговичем через час сложная ампутация. Мне нужна абсолютная резкость мышления.

— Красиво стелет, зараза московская, — одобрительно хмыкнул Кац, допивая компот. — Учитесь, Алевтина Николаевна. Этот человек скальпелем орудует так же виртуозно, как и женскими сердцами. Но запеканку я бы на вашем месте, Альфонсо, все-таки уничтожил. Отличная вещь, с изюмом.

Змий аккуратно промокнул губы бумажной салфеткой и плавно поднялся из-за стола, накидывая на лицо самую располагающую из своих улыбок.

— Оставлю это гастрономическое удовольствие растущим организмам, — подмигнул москвич проходящему мимо с полным подносом интерну Рыжикову. — Благодарю за компанию, друзья. Пойду проверю автоклавы перед операцией.

Выйдя в прохладный, выложенный метлахской плиткой коридор, беглец мгновенно, словно стерев влажной губкой, убрал улыбку. Лицо вновь стало ледяным, заострившимся и непроницаемым. Очередной раунд социального взаимодействия прошел безупречно. Иллюзия нормальности сохранена.

Вечернее дежурство текло размеренно, пока густую тишину коридора первого этажа не разорвал грохот опрокинутой металлической каталки и тяжелый, сиплый мат.

Из дверей приемного покоя на отделение вывалился здоровенный, в дупель пьяный мужик в расхристанном грязном ватнике. Из глубокого рассечения на надбровной дуге хлестала темная венозная кровь, заливая безумные, налитые кровью глаза. Воздух мгновенно пропитался тошнотворным запахом сивухи, застарелого пота и сырой шерсти.

— Где этот коновал⁈ — ревел дебошир, бешено размахивая пудовыми кулаками, снося на своем пути деревянную банкетку и стойку с ампулами. Стекло со звоном брызнуло по линолеуму. — Я вас тут всех сейчас положу! Давай сюда начальника!

Наперерез, не задумываясь об опасности, бросилась Алевтина Николаевна. Сердобольная девушка попыталась мягко перехватить буйного визитера за грязный рукав, что-то успокаивающе приговаривая профессиональным, ласковым тоном.

— Куда прешь, пигалица! — рявкнул мужик. Он грубо, наотмашь рванул педиатра за плечо, сгребая ткань халата, и с силой отшвырнул девушку в сторону.

Алевтина вскрикнула, теряя равновесие, и больно, с глухим стуком ударилась спиной о крашеную масляной краской стену. Медсестра на посту испуганно завизжала.

Змиенко появился из дверей ординаторской абсолютно бесшумно, словно материализовался из воздуха.

Привычная маска обаятельного советского врача слетела, растаяла без следа, обнажив голую, смертоносную сталь. Рефлексы ликвидатора, намертво вбитые в подкорку инструкторами Двадцать восьмого отдела, сработали в обход сознания, быстрее любой аналитической мысли.

Шаг. Смещение вектора атаки. Сброс центра тяжести.

Длинные пальцы хирурга сомкнулись на толстом запястье дебошира с неумолимостью гидравлического пресса. Короткое, математически выверенное движение — жесткий рычаг на кисть с блокировкой локтевого сустава и одновременный, молниеносный, рубящий удар ребром ботинка точно под колено.

Здоровяк рухнул на кафель с тяжелым, мясным стуком, мгновенно растеряв всю пьяную спесь. Из его придавленного горла вырвался сдавленный, жалкий хрип — легкие отказались принимать воздух.

Блондин возвышался над поверженным противником. Колено доктора безжалостно, намертво фиксировало шейный отдел позвоночника буяна к полу, а рука чуть довернула неестественно выгнутую кисть. Одно крошечное, миллиметровое усилие, легкий поворот таза — и сустав с влажным хрустом выйдет из суставной сумки, разрывая связки и навсегда делая человека инвалидом.