Фиалковые глаза москвича превратились в две ледяные бездны, полностью лишенные малейшего проблеска человечности. Внутри хищно, сладострастно развернулась пружина абсолютного профессионального убийцы, готового зачистить угрозу до конца. Зверь почуял кровь.
— Альфонсо Исаевич… — сдавленно, с неподдельным, первобытным ужасом прошептала Алевтина. Девушка сползла по стене, прижимая ладони к груди и расширенными глазами глядя на столичного гостя.
Этот испуганный, дрожащий шепот сработал как стоп-кран аварийного торможения.
Ал моргнул. Лед в глазах мгновенно пошел трещинами, рассыпаясь. Сумасшедший пульс хищника силой воли был приглушен. Врач плавно разжал смертельный захват, убрал колено с шеи и отступил на шаг, изящным, совершенно спокойным жестом поправляя полы белоснежного халата.
— Осторожнее, гражданин, — бархатистым, полным искренней медицинской заботы голосом произнес москвич, протягивая опешившему, глотающему воздух мужику руку. — Полы после мытья мастикой невероятно скользкие, а у вас налицо нарушение координации мозжечка. Упадете, шею сломаете. Петр!
Выскочивший из процедурной Рыжиков замер с открытым ртом, таращась на сцену.
— Проводите товарища в перевязочную, — Змий легко отряхнул невидимую пылинку с манжеты. — Обработайте бровь перекисью, наложите скобы и вызывайте наряд милиции. И больше не роняйте пациентов, Петя, это непрофессионально.
Интерн судорожно закивал, подхватывая постанывающего, внезапно и абсолютно протрезвевшего хулигана под мышки.
Змиенко повернулся к Берёзке. Лицо беглеца излучало привычное, мягкое очарование, но девушка всё еще смотрела на его руки, вжавшись в стену. Педиатр увидела то, что категорически не предназначалось для чужих глаз. Взгляд убийцы.
— Вы не ушиблись, Аля? — участливо, с искренней тревогой поинтересовался доктор, делая плавный шаг навстречу и протягивая руку.
— Н-нет. Все в порядке, — девушка нервно сглотнула, инстинктивно отшатнувшись от его ладони. — Я сама. Спасибо.
Ал вежливо кивнул, спрятал руку в карман и неспешно направился по коридору, чеканя шаг. Броня вернулась на место, но инцидент оставил мерзкое, царапающее чувство жжения в груди. Идеальный контроль дал крошечную, но пугающую трещину. Зверь Виктора Крида внутри никуда не исчез — он просто сидел на цепи, срываясь при малейшем запахе адреналина.
В кабинете главврача висели густые, сизые пласты табачного дыма. Николай Иванович стоял у приоткрытой форточки, впуская в душную комнату сырой мартовский ветер, но сквозняк категорически не справлялся с терпким запахом крепких папирос «Беломорканал». Старый хирург курил уже третью подряд, нервно сминая мундштуки.
Дверь тихо скрипнула. На пороге появилась Нина Васильевна. Строгая старшая операционная сестра выглядела необычно взволнованной — ее идеальная, военная осанка чуть ссутулилась, а пальцы нервно теребили край безупречно накрахмаленного халата.
— Спите, Николай Иванович? — негромко спросила женщина, плотно, на защелку прикрывая за собой дверь.
— Уснешь тут с вами, когда отделение в казарму превращается, — проворчал руководитель, стряхивая пепел в жестяную банку на подоконнике. — Доложили уже про вечерний концерт в приемном. Дебошира милиция забрала?
— Забрала. Трезвого как стеклышко и необычайно вежливого. Сидел белее мела, — Нина Васильевна подошла ближе, инстинктивно понижая голос до заговорщицкого шепота. — Я ведь сама всё видела, из перевязочной выходила. Наш столичный гость его даже не бил. Он его… выключил. Как перегоревший рубильник. Одно неуловимое глазу движение — и здоровенный мужик хрипит на линолеуме, пошевелиться боится. Блок сустава и удержание шейных позвонков.
Главврач тяжело вздохнул, с силой затушил окурок и медленно подошел к своему массивному дубовому столу. Под светом зеленой лампы лежала тонкая картонная папка — личное дело Альфонсо Исаевича Змиенко.
Старик открыл первую страницу, проведя узловатым пальцем по бумаге.
— Посмотри сюда, Нина. Что видишь? — управленец ткнул ногтем в безупречно отпечатанные на машинке строчки.
Медсестра послушно склонилась над столом, щурясь сквозь толстые линзы очков.
— Биография. Обычная. Московский институт, ординатура, практика, переезд на новое место по семейным обстоятельствам…
— Вот именно, что обычная! Гладкая, как бильярдный шар! — Николай Иванович захлопнул папку с такой силой, что пылинки взметнулись в желтый свет лампы. — Стерильная бумага. Паспорт у него новенький, типографской краской еще воняет, ни одной затертой страницы. Характеристики — хоть завтра на областную доску почета вешай. А глаза у парня мертвые. И рефлексы у него, Нина Васильевна, не медицинские. Так столичные интеллигенты со скальпелем не двигаются. Так двигаются тренированные волкодавы, которых в спецотделах натаскивали ломать хребты.
В кабинете повисла тяжелая, вязкая тишина. Слышно было только, как по жестяному карнизу монотонно барабанит ветер.
— И что теперь делать будем? — тихо спросила старшая сестра, поежившись от гуляющего по крашеному полу сквозняка. — Алевтина до сих пор бледная как полотно ходит, из рук лотки валятся. Боится она его теперь. Интуиция-то женская работает, зверя чует.
— Пусть боится. Здоровее будет. Меньше с пирожками вокруг виться станет, — жестко, по-мужски отрезал руководитель, пряча картонную папку в нижний ящик стола и со щелчком поворачивая ключ в замке. — А делать мы, Нина, ничего не будем.
Женщина удивленно вскинула брови:
— Вы же сами понимаете, кого мы у себя пригрели! Если из органов нагрянут, проверять начнут биографию по инстанциям…
— Если нагрянут — я первый под статью пойду за халатность, — устало, но твердо перебил главврач, тяжело опускаясь в кресло. — У меня в отделении до его приезда смертность зашкаливала. Два хирурга с воспалением легких свалились, рук не хватало катастрофически, люди в коридорах гнили. А сейчас этот… волкодав… с того света безнадежных, развороченных трактористов вытаскивает. Работает за троих, механику человеческого тела знает лучше любого профессора из НИИ Бурденко.
Николай Иванович оперся костяшками пальцев о стекло на столе, тяжело, в упор глядя на свою собеседницу.
— Пока он режет плоть ради жизни, а не калечит советских граждан — я буду прикрывать его спину перед любыми комиссиями и милицией. Мне плевать, от кого он прячется и сколько на нем крови. Больнице нужен гений. Поняла меня?
Нина Васильевна медленно, чеканя каждое движение, кивнула. В ее суровом взгляде промелькнуло мрачное, прагматичное понимание реалий.
— Идите работать, — старик снова потянулся к пачке папирос. — И скажите Кацу, чтобы поменьше глупых анекдотов при Змиенко травил. Не стоит лишний раз дергать зверя за усы, даже если зверь носит белый халат.
Глухая, черная ночь плотно укутала бревенчатый дом на окраине Пскова. В маленькой комнате с дощатыми полами было душно.
Альфонсо разметался на узкой, жесткой кровати. Сон не приносил отдыха, он засасывал хирурга в липкую, удушливую воронку памяти. Во сне воздух был густым, пропитанным запахом сгоревшего пороха, паленой резины и свежей, железистой крови.
Он снова стоял посреди московской конспиративной квартиры. В руке тяжело, обжигая ладонь холодом металла, лежал вороненый пистолет. На светлых, импортных обоях медленно, пульсирующими толчками расползалось багровое пятно, а в ушах набатом бился ровный, бархатистый, издевательский голос Виктора Крида. Бессмертный куратор читал притчу о волках, празднуя рождение идеального убийцы.
Следом реальность с хрустом треснула, осыпаясь на пол осколками лобового стекла. Искореженный, дымящийся металл, ночная мокрая трасса и неестественно тихая Мэй, зажатая среди искореженного железа. Ее кровь на его медицинских руках.
Змиенко резко сел на кровати, жадно хватая ртом стылый воздух, словно вынырнул с огромной глубины.
Грудь ходила ходуном, по вискам и между лопатками катился холодный, липкий пот. Пальцы до белых костяшек вцепились в грубое сукно байкового одеяла, сминая его. Москвич до боли стиснул челюсти, силой воли ломая взбесившуюся физиологию, заставляя бешено колотящееся сердце снизить ритм.
