Змиенко молча прошел в угол комнаты и тяжело, всем весом опустился на жесткий деревянный табурет. Он вытянул длинные ноги, затянутые в светлые брюки, и прикрыл глаза.

Внутри блондина всё еще пульсировало странное, будоражащее кровь эхо от недавнего разговора в библиотеке. Идеально выстроенный, безупречный фасад столичного циника, который он так тщательно полировал месяцами, дал сбой от одного прямого, спокойного взгляда коньячных глаз Софии. Эта девушка не стала играть по его правилам. И именно это выбило хирурга из привычной, безопасной колеи.

Левант придвинул к гостю чистый стакан, плеснул в него густой, терпкой заварки и щедро разбавил крутым кипятком из пузатого фарфорового чайника.

— Знаете, коллега, — патологоанатом внимательно, по-птичьи цепко посмотрел на москвича поверх линз. — Вы сегодня какой-то… другой.

Ал открыл фиалковые глаза и кривовато, но совершенно искренне усмехнулся. Он обхватил горячее стекло, чувствительными пальцами, впитывая обжигающее тепло.

— Диагностируете на глаз, Леопольд Сергеевич? — бархатисто, с легкой долей самоиронии отозвался Змий. — И каков вердикт? Очередное обострение столичной хандры?

— Напротив, — старик зачерпнул алюминиевой ложкой густое варенье и отправил в рот, довольно жмурясь от терпкой сладости. — Обычно вы заходите сюда застегнутым на все пуговицы. Идеальный робот. Блестящая машина для сшивания артерий. Улыбаетесь красиво, вежливо, а в глазах — стылая, мертвая тоска. Будто вы сами себе приговор вынесли и теперь просто срок отбываете. А сейчас… Сейчас от вас словно весенним ветром потянуло. Лед-то тронулся, Альфонсо Исаевич. Взгляд потеплел. Машина дала сбой.

Слова Леванта, лишенные малейшего пафоса, били хирургически точно. Змиенко сделал большой глоток чифира. Горячая горечь прокатилась по пищеводу, возвращая ясность мыслям.

— Вы правы, Леопольд Сергеевич, — голос доктора прозвучал необычно тихо, без привычных бархатных обертонов. В этой пропахшей химикатами комнате не было смысла врать. — Дала сбой. Я встретил человека, который раскусил мою дешевую игру за пару секунд. И знаете, что самое пугающее? Мне вдруг захотелось снять эту чертову маску.

Ал посмотрел на свои руки — руки, привыкшие ломать кости противникам и вытаскивать с того света безнадежных больных.

— Мне казалось, что если я выжгу в себе всё живое, забетонирую эмоции и превращусь в пустой, функционирующий механизм, то больше никогда не совершу ошибку, — медленно, тщательно подбирая слова, продолжил блондин. — Что мне больше не будет больно. А в итоге эта пустота начала душить меня сильнее любого страха.

Патологоанатом довольно крякнул, утирая губы суровым клетчатым платком. В его выцветших, повидавших сотни финалов глазах плескалась вековая, земная мудрость.

— Боль — она ведь не враг, доктор, — наставительно произнес старик, опираясь сухими локтями о стол. — Боль показывает, где у нас осталось живое мясо. Я тут, внизу, каждый день вскрываю тех, кому уже ни больно, ни страшно. И знаете, что я вам скажу? Жизнь — возмутительно короткая штука. Как вспышка спички на ветру.

Левант подался вперед, понизив голос до доверительного шепота.

— Прятать в себе живого мужика из страха снова обжечься — это самая большая глупость, которую может совершить умный человек. Ну, наломали вы дров в прошлом. Споткнулись. Бывает. Шрамы затянулись — и идите дальше. Если вас пробило на настоящие эмоции, если захотелось снять маску перед кем-то — так радуйтесь, Альфонсо Исаевич. Значит, пульс есть. Значит, реанимация прошла успешно.

Змиенко молчал. Густая, спокойная тишина подвала больше не давила бетонной плитой. Она бережно обволакивала, впитывая в себя те липкие, холодные сомнения, которые так долго отравляли его кровь. Тяжелый, ржавый якорь вины и гиперконтроля, стягивающий грудную клетку, наконец-то начал срываться со стопора.

Хирург одним глотком допил терпкий чай, поставил стакан на стол и плавно поднялся с табурета. Пружинистая, хищная грация вернулась в его тело, но теперь она не несла в себе угрозы. Это была уверенность человека, который впервые за долгое время разрешил себе дышать.

— Ваша терапия, Леопольд Сергеевич, работает безупречно, — Ал мягко, открыто улыбнулся старику. — Пожалуй, вы правы. Пора прекращать играть в манекена. Иначе можно пропустить настоящую весну.

— Идите, доктор, — патологоанатом махнул рукой, возвращаясь к своему микроскопу. — Идите. И не забудьте пригласить эту вашу проницательную особу на газировку. Глядишь, и до кинотеатра дело дойдет.

Змиенко вышел из прозекторской в гулкий коридор цоколя. Запах формалина остался за спиной, а впереди, за тяжелыми дверями больницы, его ждал шумный, умытый недавним дождем Псков. Легализовавшийся беглец почувствовал, как внутри разгорается настоящий, чистый и живой азарт.

Трещина в броне зафиксирована и осознана героем. Мы подготовили идеальную почву для физического разрушения дистанции.

Весенний Псков дышал обманчивым, тягучим теплом. На углу Октябрьского проспекта, где шеренга серых, выгоревших на солнце автоматов с газированной водой собирала вокруг себя пеструю толпу прохожих, воздух густо пах горячим асфальтом и сладким, липким сиропом.

София стояла у крайнего автомата, растерянно хмуря тонкие брови. Девушка перебирала мелочь на раскрытой ладони, покусывая нижнюю губу. В ее движениях сквозила та самая очаровательная, живая неловкость, которая напрочь разбивала образ строгой библиотекарши.

Змиенко подошел почти неслышно, остановившись в полушаге за ее плечом.

— Классическая дилемма, Софья, — бархатистый, обволакивающий голос хирурга заставил девушку вздрогнуть и резко обернуться. — Суровая пролетарская вода без прикрас за одну копейку, или буржуазная роскошь с двойным грушевым сиропом за три? Судя по вашей сосредоточенности, вы решаете судьбу как минимум золотого запаса страны.

В коньячных глазах Сони мелькнул испуг, который тут же, словно солнечный зайчик, сменился искрящейся, теплой смешинкой. Она облегченно выдохнула, сжимая в кулаке медяки.

— Альфонсо Исаевич! Вы ходите так тихо, что впору вешать на вас колокольчик, — девушка открыто, без тени вчерашней холодной отстраненности рассмеялась. — Да вот, кошелек забыла на работе, а в кармане плаща только две копейки завалялись. Ни туда, ни сюда. Стою, занимаюсь мысленным гипнозом техники.

Ал мягко, раскатисто усмехнулся. Мужчина изящно отстранил ее руку, достал из кармана светлых брюк блестящую трехкопеечную монету и с характерным звоном опустил ее в узкую щель монетоприемника. Утробно рыкнув компрессором, автомат с шипением выдал тугую струю колючей воды, мгновенно окрашивая дно граненого стакана в густой, янтарный цвет сиропа «Дюшес». Мелкие, ледяные брызги разлетелись во все стороны, оседая на толстом стекле.

Доктор уверенно перехватил стакан и протянул спутнице.

— Угощаю. Считайте это официальной взяткой должностному лицу от медицины.

София приняла тяжелый стакан. Ее пальцы случайно, на долю секунды, коснулись его руки, и от этого мимолетного контакта по коже Змия пробежал едва уловимый, но обжигающий ток. Девушка с явным наслаждением сделала большой глоток, прикрыв глаза от удовольствия.

— Взятка? — она лукаво прищурилась, слизывая сладкую, сверкающую каплю с верхней губы. Это простое, абсолютно естественное движение заставило сердце хирурга, привыкшего к железобетонному контролю, ощутимо сбиться с ритма. — И чего же хочет медицина от скромного работника архива? Индульгенцию за вчерашнюю дерзость на стремянке?

— Медицина требует культурного шефства, — Ал нажал на рычажок мойки, сполоснул второй стакан и бросил еще один трояк, наливая газировку себе. — Я ведь ваш город совершенно не знаю. Маршрут от больницы до дома изучил, а дальше — сплошная терра инкогнита. Спасайте, Соня. Проведите экскурсию. Иначе я окончательно одичаю среди скальпелей и формалина.

Хирург выпил бьющую в нос воду, откровенно наслаждаясь моментом. Вкус был потрясающим — вкус молодости, весны и того самого забытого, щекочущего азарта, в котором не было ни капли хищного расчета.