Змиенко снова посмотрел на матового, черного монстра. Его гениальный мозг мгновенно просчитывал уравнение. Плутониевое сердце внутри грудной клетки диктатора. И эта неуязвимая титановая скорлупа вокруг него. Двойная защита от энтропии.

Трикстер внутри Ала торжествовал. Он собирался лететь в Африку не просто как хирург. Он летел туда как жрец нового, механического божества, которое они с Кридом создавали своими руками. И этот матовый зверь был идеальным транспортом для их темной миссии.

— Впечатляющая архитектура выживания, Виктор. Мои аплодисменты вашим инженерам, — бархатный голос хирурга отразился от бронированного борта «Барракуды». — Но если эта скорлупа предназначена для того, чтобы защищать нашего пациента… то какие инструменты вы приготовили для того, чтобы вскрывать чужие черепные коробки? Диктатуры не лечатся только пассивной защитой. Нам понадобятся скальпели иного калибра.

Куратор Двадцать восьмого отдела коротко кивнул.

— Вы правы, доктор. Пассивная броня — это лишь половина уравнения. Следуйте за мной. Я покажу вам эстетику баллистики.

Тяжелые бронированные двери с глухим, утробным лязгом отсекли их от ангара с застывшим черным Левиафаном. Воздух в новом секторе стал еще суше и холоднее. Обонятельные рецепторы хирурга мгновенно зафиксировали острую, щекочущую слизистую взвесь оружейной смазки, нитроцеллюлозы, тефлона и холодной вороненой стали.

Оружейные цеха «Сектора-П» напоминали гигантскую, стерильно-чистую операционную, где препарировали саму концепцию убийства.

Под бестеневыми лампами тянулись длинные ряды оружейных пирамид и верстаков, заставленных экспериментальными образцами, которых не существовало ни в одном официальном армейском каталоге мира.

Виктор Крид шел вдоль столов по-хозяйски небрежно, но в этой небрежности сквозила тысячелетняя привычка к насилию. Бессмертный куратор остановился у стенда с экипировкой и бросил хирургу тяжелый, матово-черный жилет.

Змиенко поймал его на лету. Врач взвесил предмет в руках, длинными пальцами разминая плотную, удивительно гибкую ткань.

— Арамидное волокно. Синтетика нового поколения, — сухо констатировал Виктор, наблюдая за реакцией Ала. — На поверхности американцы только начинают играться со своим кевларом, пытаясь одеть в него полицию. Мы же ушли на десятилетие вперед. Ткань пропитана неньютоновской жидкостью и усилена пластинами из карбида бора. При резком кинетическом ударе жидкость мгновенно кристаллизуется, рассеивая энергию.

— Блестяще, — баритон хирурга звучал отстраненно, пока его гениальный мозг просчитывал травматологические последствия. — Девять граммов свинца на скорости восемьсот метров в секунду не пробьют эту ткань. Но законы сохранения энергии не обманешь, Виктор. Импульс никуда не исчезнет. Броня остановит пулю, но гидродинамический удар сломает ребра реципиента, разорвет плевру и, возможно, вызовет ушиб сердца. Пациент выживет, но будет харкать кровью и выйдет из строя на месяц.

— Именно поэтому я ценю ваш клинический цинизм, доктор, — губы куратора тронула едва заметная усмешка. — Вы всегда зрите в корень проблемы. Броня лишь дает шанс доехать до вашего операционного стола. Но выигрывает войну не тот, кто лучше защищен, а тот, кто эффективнее умножает на ноль биологию противника.

Крид подошел к следующему верстаку и взял в руки оружие.

Оно не было похоже на привычный, грубоватый силуэт автомата Калашникова. Компактное, хищное, с интегрированным глушителем, занимающим половину длины ствола, и смещенным назад центром тяжести. Корпус из черного ударопрочного полимера не бликовал в свете ламп.

— Экспериментальный стрелковый комплекс «Валкирия», — произнес Виктор, протягивая оружие Змиенко. — Создан специально для работы в условиях плотной городской застройки и экваториальных джунглей. Дозвуковой, тяжелый патрон калибра девять миллиметров со стальным сердечником.

Альфонсо взял автомат. Оружие легло в руки с пугающей, анатомической естественностью, словно было продолжением его собственных суставов и сухожилий. Врач приложился к прицелу, ощутив идеальный баланс механизма.

— Оптика с просветлением. Смещенный импульс отдачи, — Змиенко опустил ствол, его фиалковые глаза сузились. Трикстер внутри него смотрел на этот кусок полимера и стали с мрачным, почти эстетическим восхищением. — Вы создали идеальный хирургический инструмент, работающий от обратного, куратор.

Алфонсо провел пальцем по спусковой скобе, наслаждаясь холодом металла.

— Хирургия и баллистика — это две стороны одной монеты, — баритон врача зазвучал низко, резонируя в тишине арсенала. — Я провожу в операционной долгие часы, сшивая разорванные фасции, восстанавливая кровоток, с ювелирной точностью соединяя нервные волокна. А ваши инженеры тратят годы, чтобы создать механизм, способный аннулировать мою работу за долю миллисекунды.

Хирург извлек из лежащего на столе магазина один патрон. Тяжелая, тупоконечная пуля зловеще поблескивала на его раскрытой ладони.

— Девять миллиметров, дозвук… При попадании в мягкие ткани эта пуля не пройдет навылет, — голос Змиенко стал сухим, лекционным, как у профессора на кафедре топографической анатомии. — Она потеряет стабилизацию и начнет кувыркаться внутри тела, отдавая всю свою кинетическую энергию плоти. Возникнет колоссальная временная пульсирующая полость. Гидродинамический шок превратит печень, селезенку или почки в кровавый паштет. Некроз тканей в радиусе пятнадцати сантиметров от раневого канала. Стопроцентная летальность при попадании в торс, даже если вы не задели магистральные артерии. В этом есть своя извращенная, темная эстетика, Виктор. Это шедевр архитектуры распада.

Виктор Крид медленно похлопал в ладони. Звук хлопков прозвучал сухо, как выстрелы из малокалиберного пистолета.

— Вы мыслите как истинный поэт смерти, Альфонсо Исаевич. Ни один военный не способен описать раневую баллистику с такой дьявольской, физиологической любовью к деталям.

Бессмертный забрал у хирурга патрон и вставил его обратно в магазин, щелкнув пружиной. Затем он положил «Валкирию» на верстак.

— Оружие безупречно, Ал. Броня превосходна. Транспорт неуязвим, — голос куратора внезапно потерял торжественные ноты, сменившись тяжелым, ледяным прагматизмом. — Но у любой, даже самой совершенной винтовки есть один фатальный, фундаментальный изъян.

— Человеческий фактор, — мгновенно понял мысль Змиенко, его глаза блеснули. — Палец, который ложится на спусковой крючок.

— Именно, — кивнул Крид. — Биология оператора. Человек потеет от жары. Человек испытывает страх, когда в него стреляют. Его пульс сбивает прицел. Его мораль или банальная жалость могут заставить его дрогнуть в ту самую долю секунды, когда нужно нажать на спуск и превратить печень врага в тот самый «кровавый паштет».

Виктор повернулся к массивной гермодвери в дальнем конце арсенала, над которой тускло горел красный предупреждающий фонарь.

— Мы летим в Африку, хирург. В пекло, где обычные люди сходят с ума и ломаются, как сухие ветки. Мне не нужны там обычные люди. Мне нужны инструменты, которые не знают ни страха, ни сомнений, ни усталости. Инструменты, чья плоть столь же надежна, как пиролитический углерод вашего насоса.

Бессмертный бог Двадцать восьмого отдела шагнул к двери и положил ладонь на биометрический сканер.

— Идемте, доктор. Я покажу вам свою самую страшную разработку. Кровь от моей крови. Истинную стаю Левиафана.

Тяжелая бронированная створка с глухим, утробным вздохом ушла в паз бетонной стены. За ней не было ни лязга станков, ни запаха пороха. На минус четвертом, самом охраняемом под-ярусе «Сектора-П», царила влажная, гудящая тишина, пропитанная густым ароматом амниотической жидкости, синтетической плазмы и озона.