Альфонсо переступил порог.

Огромный зал терялся во мраке, рассеиваемом лишь тусклым зеленоватым свечением десятков цилиндрических биореакторов из толстого кварцевого стекла. Внутри каждого резервуара, опутанные пуповинами гофрированных трубок и датчиками, парили в питательном бульоне массивные человеческие фигуры.

Хирург медленно подошел к ближайшей колбе. Фиалковые глаза трикстера сузились, сканируя объект с дьявольской, математической педантичностью.

Перед ним плавал идеальный биологический механизм. Мужчина огромного роста, абсолютно лысый, с неестественно бледной кожей, сквозь которую просвечивала мощная, гипертрофированная сеть кровеносных сосудов. Черты лица казались грубо высеченными из мрамора, лишенными малейшего отпечатка мимики, эмоций или жизненного опыта. Но в этих рубленых, хищных линиях скул и надбровных дуг безошибочно угадывалась пугающая, извращенная копия того, кто сейчас стоял рядом с врачом.

— Ингредиенты архитектуры превосходства, Виктор? — баритон Ала разрезал влажную тишину. Врач приложил прохладную ладонь к теплому кварцевому стеклу, чувствуя мелкую вибрацию насосов, перекачивающих раствор. — Вы клонировали самого себя. Но вы внесли существенные коррективы в базовый геном.

— Моя ДНК — это слишком сложный и непредсказуемый материал, чтобы копировать его вслепую, хирург, — голос бессмертного куратора зазвучал с холодной гордостью демиурга, демонстрирующего свой лучший шедевр. Крид встал рядом, глядя на парящего в синтетической плазме голема. — Проклятие Одина не передается через пробирку. Но я взял из своего генома регенеративные факторы и физическую силу, отделив их от тысячелетней усталости.

Бессмертный указал на систему трубок, подающих питательные вещества в резервуар.

— Мы составили идеальный биохимический коктейль, Ал. Синтетическая плазма, насыщенная пептидами роста, стволовыми клетками и солями тяжелых металлов для экстремального уплотнения костной ткани. Осмотическое давление в колбе искусственно завышено, чтобы вдавливать этот коктейль прямо в клетки.

Змиенко наклонился ближе, его взгляд скользнул по рельефным, литым мышцам клона. Трикстер оценивал эту плоть так же, как механик оценивает двигатель тяжелого танка.

— Вы изменили их эндокринную систему, — констатировал Алфонсо, мгновенно считывая физиологию. — Объем мышечной массы требует чудовищного количества тестостерона, но у них нет вторичных половых признаков агрессии. А надпочечники… спорю на что угодно, вы купировали выброс кортизола.

— Блестящий диагноз, доктор. Вы зрите в самый корень, — Крид усмехнулся. — Я приказал своим генетикам полностью удалить миндалевидное тело в их головном мозге. Центр страха уничтожен на этапе формирования нейронной трубки. Эти создания физиологически не способны испытывать ужас, панику или сомнения. Болевые рецепторы заблокированы на уровне синапсов спинного мозга. Если такому солдату оторвет руку пушечным ядром, он не умрет от болевого шока. Он просто возьмет автомат в другую руку и продолжит выполнение приказа.

Врач отступил от резервуара, скрестив руки на груди. В его глазах горел темный, ледяной азарт исследователя.

— Они — идеальное мясо для войны, куратор. Големы из плоти и синтетической крови. Но голем, лишенный инстинкта самосохранения и страха, неуправляем. Если у них нет миндалевидного тела, их нельзя запугать. Если у них нет желаний, их нельзя купить. Как вы контролируете эту стаю Левиафана?

Виктор Крид не ответил. Вместо этого он неспешно расстегнул пуговицу на манжете своего безупречного пальто и оттянул край рукава.

На его бледном, покрытом шрамами тысячелетий запястье тускло блеснули классические офицерские часы «Командирские» — массивная шайба из нержавеющей стали с красной звездой на циферблате, какие носил каждый второй командир батальона в Советской Армии.

— Биология всегда уступает направленному электромагнитному импульсу, хирург, — бессмертный бог поднес часы к лицу. — Внешне это обычный советский хронометр. Но внутри нет маятника и пружин. Там расположен миниатюрный нейро-трансмиттер.

Крид нажал на неприметную заводную головку.

Раздался едва уловимый, высокочастотный писк, лежащий на самом краю человеческого восприятия.

В ту же секунду жидкость в ближайших резервуарах пришла в движение. Огромные, бледные големы синхронно, с пугающей механической точностью открыли глаза. Их радужки были абсолютно черными, поглощающими свет пустотами, лишенными даже намека на мысль. Они медленно повернули головы в сторону куратора, повинуясь безмолвному радиоэлектронному приказу.

— Их центральная нервная система прошита сетью золотых микроконтактов еще на стадии эмбрионального развития, — с ледяным торжеством пояснил Виктор. — Трансмиттер в этих часах излучает специфические частоты, которые напрямую интегрируются в их моторную кору. Я не отдаю им приказы голосом, Ал. Они не понимают слов. Я транслирую им волю напрямую в нейроны. Приказ атаковать, защищать или умереть становится для них их собственным, неотвратимым физиологическим импульсом. Тот, кто носит эти часы, становится для них богом.

Альфонсо Змиенко смотрел на черные, пустые глаза суперсолдат, и губы трикстера медленно растянулись в широкой, хищной улыбке абсолютного восхищения.

Это было тотальное, математически выверенное торжество над человеческой природой. Крид создал идеальных марионеток, соединив пептидный бульон и радиочастоты. Врач, чья собственная душа была выжжена дотла потерей Софии, смотрел на этих существ без капли жалости. Он видел в них лишь безупречные инструменты.

— Значит, в Африку мы летим не одни, — бархатный голос хирурга эхом отразился от стеклянных колб. — Мы берем с собой вашу личную, портативную преисподнюю, управляемую советским часовым механизмом. Плутониевое сердце для диктатора. Неуязвимая «Барракуда» для кортежа. И стая слепых, покорных големов для зачистки джунглей.

Алфонсо повернулся к бессмертному, и в его фиалковых глазах сверкнула ослепительная, опасная искра игрока, готового сесть за стол с самыми высокими ставками.

— Вы умеете собирать чемоданы в отпуск, Виктор. Признаю. С таким багажом хирургическое вмешательство в судьбу экваториальной республики пройдет с безупречной летальностью для всех, кроме нашего пациента.

— Рад, что вы оценили масштаб, доктор, — Крид снова нажал на заводную головку, и големы в колбах синхронно закрыли глаза, возвращаясь в состояние биологического ожидания. — Возвращайтесь на поверхность. Уладьте дела в вашей больнице. Завтра ночью мы спускаемся в ад.

Квартира на четвертом этаже встретила хирурга идеальной, термодинамически мертвой тишиной. Отсутствие конвекционных потоков и низкая температура превратили пространство в герметичную колбу, где молекулярное движение было сведено к минимуму.

Альфонсо Змиенко щелкнул выключателем. Желтый вольфрамовый свет выхватил из полумрака массивный стол красного дерева, на котором уже был раскрыт вместительный, туго обтянутый телячьей кожей саквояж.

Трикстер собирался на экватор не как турист, а как высший биологический инженер, чья задача — переписать анатомию диктатора.

На столе, поверх безупречно белой, стерильной хирургической пеленки, строгими геометрическими рядами был разложен инструментарий. Змиенко педантично, с холодным эстетическим наслаждением протирал каждый предмет спиртовой салфеткой.

Это была не просто сталь. Это был сплав с экстремально высоким содержанием углерода и легирующего хрома, прошедший многоступенчатую термическую обработку. Мартенситная кристаллическая структура металла обеспечивала скальпелям такую заточку режущей кромки, которая позволяла раздвигать ткани на клеточном уровне, минимизируя некроз. Реберные ретракторы, сосудистые зажимы из авиационного титана, иглодержатели — идеальные, холодные ингредиенты грядущего триумфа механики над гниющей плотью.