— Вы мне дело разваливаете! — лицо полковника пошло красными пятнами.

— Полковник, мы здесь не в солдатики играем. Если ты сейчас расслабишься и начнешь дырки на кителе под ордена делать — мы проиграем.

Заварзин открыл рот, чтобы возразить, но посмотрел на нас — на спокойного Серова и на меня, злого и сосредоточенного, — и осекся.

Он был опытным чекистом. У него был нюх на такие вещи. Он почувствовал: игры кончились. Эти двое «москвичей» что-то нашли. Что-то такое, по сравнению с чем его «картежник» — детская шалость.

— Хорошо, — глухо сказал он, убирая пакет с долларами в сейф. — Под вашу ответственность.

— Под мою, — кивнул Серов. — Все силы наружного наблюдения — на Толмачева. Снять людей с других объектов. Мне нужен каждый его шаг. Каждый вздох. Если он почешет нос — я должен об этом знать.

— Есть, — буркнул Заварзин, тянясь к телефону.

Вечер мы провели в номере Серова в гостинице «Свердловск». На столе — карта города, пепельница и неизменный чай в подстаканниках.

— Давай думать, Витя, — Серов водил карандашом по карте. — У него есть камера и пленка. Он отснял материал. Ему нужно его передать. Как?

— Личная встреча исключена, — рассуждал я, глядя в потолок. — В ЗАТО чужой не войдет. Агент ЦРУ сюда не сунется — риск провала сто процентов.

— Тайник в лесу?

— Зима. Снег глубокий. Любой след виден с воздуха или патрулем. Да и холодно, аккумуляторы садятся.

— Значит техника, — предположил я. — Помнишь того дипломата на трассе? С собакой? А что, если он там не только пробы грунта брал? Что, если он оставил «закладку»? Контейнер, который работает как почтовый ящик. Толмачев проходит мимо, сбрасывает туда пленку или сигнал…

— Сложно, — покачал головой Серов. — Но возможно. В любом случае, он должен выйти на точку. И он должен нести «груз».

Мы замолчали.

За окном падал снег. Город спал, не зная, что в одной из квартир тихий инженер с добрыми глазами готовится продать их жизни за импортные лекарства и канцелярию.

— Ждем, — подытожил Серов. — Теперь остается только ждать. Это самое трудное, Витя. Труднее, чем стрелять.

Ожидание — это не бездействие. Это работа. Тяжелая, выматывающая работа нервной системы.

Прошел день. Сводки ложились на стол каждые два часа.

«Объект вышел на работу».

«Объект в столовой. Ест рассольник».

«Объект купил газету „Правда“».

«Объект дома. Смотрит телевизор».

Рутина. Серая, вязкая рутина.

Толмачев вел себя как идеальный гражданин. Никакой нервозности. Никаких лишних движений.

Я начинал сходить с ума. А вдруг мы ошиблись? Вдруг он уже передал все, пока мы лазили по его даче? Вдруг он залег на дно на полгода?

— Терпение, — говорил Серов. — Он жадный. Он хочет получить гонорар. И он знает, что информация устаревает. Громов готовит испытания реактора через три дня. Толмачеву нужно передать данные. Иначе цена упадет.

На вторые сутки погода испортилась… Мы сидели в кабинете, превращенном в оперативный штаб. Пепельница была полна. Телефон молчал.

— Ждем, — сказал Серов, глядя на карту, где красным кружком был обведен дом инженера.

Это было невыносимо — знать, где враг, и не мочь ударить.

Но мы должны были ждать, пока он сам совершит ошибку.

Приемная полковника Заварзина напоминала растревоженный улей, который пытались накрыть звукоизолирующим колпаком. Телефонные звонки здесь глушили, едва они успевали раздаться — трубки хватались мгновенно. Двери хлопали не громко, а как-то сдавленно, с тяжелым вздохом масляных доводчиков. Люди двигались быстро, но на цыпочках, стараясь не создавать лишнего шума.

Елена Скворцова сидела за своим барьером — высокой дубовой стойкой, отполированной тысячами локтей до зеркального блеска. Она работала.

Штамп. Входящий.

Росчерк. В реестр.

Скрепка. В папку «На доклад».

Руки делали привычное, доведенное до автоматизма дело, но глаза… Глаза жили отдельно. Она наблюдала.

Виктор Ланцев вылетел из кабинета начальника, на ходу расстегивая пуговицу на пиджаке. Лицо серое, будто припудренное цементной пылью. Под глазами залегли глубокие тени — такие бывают у хирургов после суточной смены у стола.

Он прошел мимо нее в полуметре. Елена даже чуть подалась вперед, поправила выбившуюся прядь, ожидая: «Леночка, вы сегодня ослепительны» или хотя бы простого кивка.

Ничего.

Ланцев прошел сквозь неё. Как сквозь пустое место. Его взгляд был направлен куда-то внутрь себя, в ту точку пространства, где решались задачи, недоступные простым смертным.

Елена поджала губы. Обида, острая, по-девичьи жгучая, кольнула под ребрами.

«Ну и ладно. Ну и беги. Тоже мне, Штирлиц недоделанный».

Она с силой опустила тяжелую печать на очередной бланк. БАМ!

Виктор даже не вздрогнул. Он скрылся в коридоре спецсвязи, оставив после себя лишь легкий запах табака и морозной свежести — видимо, недавно был на улице.

Елена отложила ручку. Работа не шла. Она знала: в отделе что-то происходит. Что-то страшное. Заварзин второй день ходит черный, орет на подчиненных так, что стены дрожат, а потом запирается и пьет корвалол. Московский гость, этот жутковатый Серов, курит одну за одной, превращая кабинет в газовую камеру.

А Витя… Витя стал похож на натянутую струну. Ей хотелось подойти, встряхнуть его за плечи, крикнуть: «Эй! Я здесь! Я живая! Хватит играть в войнушку!»

Но она была секретарем начальника режима ЗАТО. Она знала правила. Если офицер не видит женщину — значит, он видит угрозу.

Дверь кабинета снова открылась. Вышел Ланцев. Уже медленнее. Он остановился посреди приемной, потер виски, словно у него раскалывалась голова.

Серов, стоявший в дверях, бросил ему в спину:

— Витя, исчезни. На час. Ты фонишь нервами, как тот реактор. Иди проветрись, иначе сорвешься.

Виктор замер. Медленно повернул голову. И наконец-то увидел её. Его взгляд сфокусировался. Пелена с глаз спала, уступив место узнаванию и вине.

Он подошел к стойке. Положил ладони на дерево.

— Лен… — голос у него был хриплый, севший. — Прости. Я, кажется, забыл поздороваться.

Она посмотрела на него снизу-вверх, поверх очков. Хотела съязвить, уколоть, сказать что-то вроде «Надо же, барин заметил холопов». Но увидела его глаза. В них была такая бездонная, свинцовая усталость, какой не бывает у двадцатилетних мальчишек. В них плескалась тьма, которую он носил в себе и которую боялся выплеснуть на неё.

Вся её злость мгновенно испарилась, сменившись щемящей жалостью.

— Ты бледный, Витя, — тихо сказала она. — Ты когда ел последний раз?

— В прошлой жизни, кажется, — он криво усмехнулся. — Елена Николаевна… Лена. У меня есть час. Приказ начальства — проветрить мозги. Составишь компанию? Просто пройтись. Мне нужен… кислород.

Она видела, что ему нужен не кислород. Ему нужно просто побыть рядом с кем-то, кто не говорит о шифрах.

Елена молча встала, сняла с вешалки пальто.

— Идем, товарищ лейтенант. Проветрим ваши мозги. Пока они не закипели.

Городской парк ЗАТО «Свердловск-46» был похож на иллюстрацию к новогодней открытке. Огромные ели, укутанные в тяжелые снежные шубы, стояли неподвижно, как часовые в парадной форме. В свете фонарей — теплых, желтых, уютных — медленно кружились крупные хлопья снега.

Здесь было тихо. Той самой ватной, мягкой тишиной, которая бывает только в закрытых городах, где нет случайных машин и случайных людей. Мы шли по аллее. Я держал её под руку, чувствуя через ткань пальто тепло её рук.

Снег скрипел под ботинками: хрусть-хрусть, хрусть-хрусть.

— У Заварзина давление скачет, — сказала Елена, глядя себе под ноги. — Я слышала, как он на Ковалева кричал. Что-то про валюту. Это из-за того лаборанта?

Я молчал секунду, подбирая слова.

— Это рабочие моменты, Лен. Рутина.

— Рутина… — она вздохнула. — От этой «рутины» у нас в отделе воздух наэлектризован так, что спичку поднеси — рванет. И ты… ты сам не свой.