Я улыбнулся. Злой, холодной улыбкой Черепа.

— Значит, надо сделать так, чтобы она сама ушла. Или открыла нам дверь.

— Есть план?

— Есть. Но нам понадобится помощь Воронина. Мы не будем вламываться.

Серов посмотрел на меня с уважением.

— Ну, веди, Сусанин. Если в этом доме окажется пусто, Заварзин меня живьем сожрет.

— Не окажется, Юрий Петрович. Я чувствую. Там пахнет долларами.

Мы развернулись и пошли к машине. Операция переходила в активную фазу. Нашли нору. Осталось выкурить оттуда крысу.

В кабинете Заварзина пахло триумфом. И немного — дешевым коньяком. Полковник сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. Его лицо лоснилось. На столе, прямо по центру, на зеленом сукне лежал прозрачный пакет.

Внутри зеленела пачка. Доллары.

— Ну что, товарищи чекисты? — голос Заварзина звенел от самодовольства. — Пока вы бегали по лесам и пугали ворон, я работал.

Он хлопнул ладонью по столу.

— Лаборант Васюков. Тот самый «картежник». Взят сегодня утром при попытке расплатиться валютой с каталой из Свердловска. При обыске в общежитии нашли еще две тысячи.

Заварзин победно посмотрел на Серова, потом на меня.

— Шах и мат, Москва. Парень в долгах как в шелках. ЦРУ нашло слабое звено, подкинуло бабла. Он и поплыл. Я уже подготовил шифровку в Центр. «Крот обезврежен, канал перекрыт, угроза ликвидирована».

Я смотрел на пачку долларов. Зачем они шпиону в закрытом городе? Он что, в столовой ими платить будет? ЦРУ не идиоты, они платят рублями или открывают счета на Западе. А доллары на руках — это почерк понтующегося картежника, а не глубокого крота.

— Вы его допрашивали? — спросил я.

— Ковалев с ним работает, — отмахнулся полковник. — Парень колется.

Я понимал, что шпион, работающий на ЦРУ, имеет легенду. У него есть выдержка. Он знает, как вести себя на допросе. А это был просто испуганный дурак, который решил поиграть с валютой и вляпался. Сейчас он подпишет себе смертный приговор, лишь бы от него отстал товарищ майор.

— Это не он, — сказал я с порога.

Улыбка сползла с лица Заварзина.

— Что значит «не он»? Он признался!

— Он признался, потому что испугался, — грубо сказал я. — Вы поймали обычного валютчика.

— Лейтенант! Выбирай выражения!

Юрий Петрович подошел к столу и брезгливо ткнул пальцем в пакет с долларами.

— Две тысячи? За секрет «Атома»? Ты нас за идиотов держишь?

— Может, это аванс! — огрызнулся Заварзин. — Факт есть факт — валюта на руках, доступ в лабораторию имел.

— Доступ к паяльнику он имел, а не к секретам! — отрезал Серов. — Где передатчик? Где шифры? Где график связи? Ты нашел у него хоть одну пленку?

Заварзин молчал, набычившись.

— Ты сейчас отправишь рапорт в Москву, — продолжал Серов, наступая на него. — А настоящий крот, тот самый, которого мы с Витей ищем, сегодня ночью пойдет и передаст все секреты.

Серов наклонился к самому лицу полковника.

— Иллюзия безопасности, Заварзин, страшнее. Ты хочешь подставить Председателя?

Полковник побледнел. Упоминание Андропова действовало на него отрезвляюще.

— И что вы предлагаете? — буркнул он. — Отпустить этого… валютчика?

— Нет. Пусть сидит. Для всех — мы поймали шпиона. Пусть настоящий предатель расслабится. Пусть думает, что мы клюнули на эту наживку.

Серов выпрямился.

— Рапорт задержать до утра. Никаких докладов в Центр без моей визы.

— Вы крадете у меня победу, — прошипел Заварзин. — Но смотрите, Серов. Если ваша «серая мышь» окажется пустышкой, я этот разговор в рапорте слово в слово передам.

— Передавай, — бросил Серов. — А я пока проверю факты.

В лаборатории Александра Николаевича Громова, как всегда, царил творческий хаос. Везде валялись рулоны ватмана, мигали осциллографы, пахло канифолью и крепким кофе. Он стоял у кульмана, что-то быстро чертя. Он был так увлечен, что не заметил, как я вошел.

Я смотрел на его сутулую спину, на седые вихры, торчащие в разные стороны. Сердце предательски сжалось. «Папа… Ты даже не представляешь, в какой мы сейчас заднице».

Но вслух я сказал другое:

— Александр Николаевич, разрешите?

Громов вздрогнул и обернулся. Близоруко сощурился, поправляя очки.

— А, Виктор! Проходите, проходите. Чай будете? У нас, правда, только сушки остались.

Он улыбался мне той самой открытой, немного отцовской улыбкой, которую я помнил с пяти лет. Но сейчас эта улыбка предназначалась не сыну Витьке, а товарищу лейтенанту из органов.

— Спасибо, не откажусь, — я подошел ближе. — Александр Николаевич, вопрос есть. Деликатный.

— Слушаю? — он тут же стал серьезным.

— Лаборант ваш, Васюков.

— Колька? — Громов удивился. — А что с ним? Заболел?

— Задержан. С валютой.

Громов всплеснул руками.

— Ох, дурак… Молодой, глупый. Ну какая валюта в ЗАТО? Я ему говорил: «Коля, работай, у тебя золотые руки», а он всё какие-то джинсы искал…

— Александр Николаевич, — я посмотрел ему в глаза. — Скажите честно, как на духу. Васюков мог видеть итоговые чертежи? Формулы реактора?

Громов рассмеялся. Искренне, облегченно.

— Господь с вами, Виктор! Коля — монтажник. «Принеси-подай, запаяй контакт». Он в формулах понимает не больше, чем я в балете.

— Понял, — кивнул я. Версия Заварзина рассыпалась в прах. — А кто понимает? Кто имеет доступ к вашим черновикам? Кто готовит итоговую документацию?

Громов просиял.

— Ну, так это Толя! Толмачев. Вот уж у кого голова светлая. Я же, знаете, человек беспорядочный, — он обвел рукой заваленный бумагами стол. — У меня мысль летит, я на салфетках пишу, на обрывках. А Толя всё это собирает, систематизирует, перечерчивает начисто. Педант! Каждую циферку проверит. Если бы не он, я бы в этих бумагах утонул.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине.

Педант. Систематизирует. Перечерчивает.

— Значит, Толмачев видит всё? — уточнил я. — Каждую цифру?

— Абсолютно, — подтвердил Громов. — Он мой первый помощник. Доверенное лицо. Я ему как себе верю.

— Спасибо, Александр Николаевич, — я встал. — Очень помогли.

— Виктор, — он посмотрел на меня с тревогой. — А с Толей что? Надеюсь, к нему претензий нет? Он же святой человек, мухи не обидит.

Я заставил себя улыбнуться.

— Нет, что вы. Просто проверка. Рутинная работа.

Я вышел из лаборатории, плотно прикрыв дверь.

Святой человек. Мухи не обидит. Именно такие «святые» и открывают ворота врагу. Теперь сомнений не было. Васюков — дымовая завеса. Толмачев — канал утечки. И он знает всё. Абсолютно всё. Если он успеет передать эти чистовики, которые он так старательно систематизировал для моего отца…

Надо ехать на дачу. Немедленно. Пока Заварзин не испортил всё своим рапортом.

Мы сидели в «Шестерке», спрятанной в просеке, в полукилометре от дачного поселка. Двигатель был заглушен, стекла начинали затягиваться морозным узором.

— Надо брать, — сказал я, глядя на часы. — Юрий Петрович, мы теряем время. Он сейчас на работе, «чистый». Берем его на проходной, везем в подвал. Я его расколю за полчаса. Я знаю, на какие кнопки давить. Сын, лекарства, страх перед зоной. Он все подпишет.

Серов медленно открутил крышку термоса, налил дымящийся чай.

— И что он подпишет? — спросил он спокойно. — Что любит джинсы? Что слушает «Битлз»?

— Что он враг!

— Витя, — Серов протянул мне крышку-стаканчик. — Остынь. Ты сейчас рассуждаешь как опер из уголовного розыска. «Вор должен сидеть в тюрьме». Это правильно. Но мы — не милиция. Мы — Комитет. Наша задача — не посадить одного идиота, а переиграть систему, которая за ним стоит.

Он сделал глоток, глядя на заснеженный лес.

— Если мы возьмем его сейчас, у нас будет только косвенные улики. Но главное не это. Главное — мы так и не узнаем канал. Кому он передает? Как? Где закладка?

Серов повернулся ко мне. В полумраке салона его глаза блестели холодно и жестко.