Зеленая рябь в окуляре «ночника» — единственное, что доказывало: аул впереди всё еще существует, а не растворился в чернильной темноте. Гнетущая тишина, в которой опытный слух различает не дыхание страха, а характерный скрип снаряжения и лай собак на окраине.

Я вскинул кулак.

Группа за спиной замерла, словно рубильник дернули. Секунду назад они текли вдоль забора, как ртуть, а теперь слились со складками местности. Броня вжалась в стены, стволы контролируют сектора. Полное взаимопонимание. «Тяжелые» работали как отлаженный часовой механизм швейцарской сборки: без суеты, лязга и лишних движений. Профи.

По инструкции оперативный сотрудник должен находиться во втором эшелоне. Десять метров позади штурмовой группы, в роли «мозгового центра», координирующего операцию по рации.

Инструкции пишут теоретики в московских кабинетах. Я же боевой офицер, старший опер по особо важным делам отдела по борьбе с терроризмом. Позывной «Череп». Так прозвали меня сослуживцы за бритую налысо башку и жесткий взгляд человека, давно переставшего торговаться с судьбой.

Шлема на мне не было. Принципиально. Тяжелый «Алтын» давит на шею, глушит звуки и сужает обзор. А в горах звериное чутье и боковое зрение стоят дороже. Ночной воздух холодил лысину, и я кожей чувствовал вибрацию опасности.

На рукаве — неуставной шеврон: оскаленный череп. Молодые спецназовцы иногда косились: мол, опять этот отмороженный с нами.

Да. Опять. И слава Богу, что я, а не штабной офицер.

— Череп, объект на адресе, — ожил наушник гарнитуры. Голос снайпера шелестел на грани слышимости.

Коротко кивнул темноте. Я и так это знал. Вёл этот «адрес» три месяца. Прослушка, наружка, агентурные данные. Мог расписать по секундам, кто в этом доме схватится за ствол, а кто будет изображать мирного чабана. Изучил повадки объекта до мелочей, знал его психотип лучше, чем любимой боевой подруги.

Спецназ умеет стрелять. Но спецназ работает по шаблонам, а я — по людям. Поэтому я всегда шёл первым. Не из героизма.

Страх был. Холодный, профессиональный страх — естественный предохранитель организма. Просто я был достаточно наглым, чтобы игнорировать инстинкт самосохранения. И мне нечего было терять, поэтому проще лезть туда, где нормальный человек вызвал бы авиацию.

Дом — старая сакля, дверь перекошена, петли ржавые.

Шаг. Второй. Гнилая доска под ботинком скрипнула. В тишине звук показался сигналом тревоги.

Удар ногой в район замка.

Дверь слетела с петель, рухнув внутрь вместе с трухой косяка.

Я влетел в помещение.

Не картинно, как в боевиках, а грамотно: корпус сгруппирован, АК-105 описывает восьмерку, сканируя пространство. Сектор лево, сектор право. Мозг, разогнанный адреналином, мгновенно фиксировал обстановку.

Я думал, что готов ко всему. Я ошибался.

В комнате не воняло оружейной смазкой и мужским потом. Пахло пылью, кислым молоком и нищетой. На продавленных топчанах, укрытых рваньем, сидели дети.

Девчонка лет девяти. Взгляд недетский, колючий, оценивающий. В таких глазах нет слез, только ранняя, злая мудрость зверька, привыкшего к опасности. И пацан. Совсем мелкий. Он улыбался. Беззубо, искренне, словно к ним ворвались не вооруженные убийцы в масках, а Дед Мороз с подарками.

Процессор в голове дал сбой. Как я мог допустить такую ошибку? Где не досмотрел?

В углу метнулась тень. Объект. Тот самый, которого мы пасли полгода. По психопрофилю он должен был открыть огонь на поражение или попытаться уйти в окно. Но он не потянулся к поясу. Он сорвал кольцо.

Ф-1 — «лимонка» — уже сидела в его руке. Усики чеки выпрямлены заранее. Профессионально. Без фанатичных воплей и пафосных речей. Буднично, как окурок бросают.

— Ложись! — рявкнул я. Голос сорвался на фальцет.

Боевик катнул ребристый корпус гранаты в центр комнаты.

Сухой щелчок запала, затем глухой стук металла об пол. Граната завертелась юлой. Раз, два… Запал УЗРГМ-2. Время замедления — 3,2–4,2 секунды. В закрытом помещении — гарантированный фарш.

У меня было мгновение. Я мог всадить пулю в террориста. Я мог откатиться в коридор. Я мог упасть за перевернутый стол. Инстинкт выживания орал: «Беги!».

Но в комнате были дети.

Девчонка смотрела на гранату обреченно. Она знала, что это. Пацан всё еще улыбался, следя за вращающейся железкой. Ему было любопытно.

Мозг отключился. Сработали рефлексы, вбитые годами тренировок. Череп не думает. Череп действует.

Я не прыгнул в сторону. Я рухнул вперед.

Всем телом, всей массой. Животом на ребристый чугун. Вжать его в пол, накрыть собой, стать живым мешком с песком. «Броник пятого класса, — мелькнула шальная, чисто оперская мысль. — Керамика выдержит. Ребра переломает, кишки отобьет, но выживу…»

Я успел заметить, как в дверном проеме выросла фигура головного из группы захвата. Увидел, как зажмурилась девочка. А потом мир погас, сменившись ослепительно-белой вспышкой.

Тьма не наступила. Сознание не погасло. Мозг, лишенный притока крови, по инерции продолжал фиксировать картинку. Или это была галлюцинация умирающего сознания — последняя вспышка нейронов перед окончательным распадом. Я остался. В качестве зрителя.

Похороны проходили по первому разряду. Стандартная процедура для погибших при исполнении. Серое небо, мелкий, противный дождь, блестящие от влаги плащи. Все по уставу. Без истерик.

Оперативный состав стоял плотной коробкой. Мои волки. Обычно шумные, злые на язык, сейчас они молчали. Лица каменные, непроницаемые. Профессиональная деформация: эмоции — внутри, снаружи — бетон. Но я видел глаза. Там была пустота. Когда уходит вожак, стая чувствует растерянность.

Спецназ держался особняком. Парни стояли в форме, надвинув береты, их позы говорили красноречивее слов. Плечи опущены, кулаки сжаты. Вина. Тяжелая, въедливая профессиональная вина группы прикрытия. Не уберегли. Не успели. Не спасли «Черепа».

Здоровенный боец — кажется, пулеметчик — смотрел в землю, сжимая кулак до белых костяшек. Другой, командир группы, держал строй, но под глазом у него предательски дергался нерв. Я хотел рявкнуть: «Отставить сопли. Это был мой выбор. Работа такая». Но эфир молчал. Я был вне зоны доступа.

Смотреть на собственный гроб — занятие странное. Страха не было. Была досада. Как при срыве операции, которую готовил полгода.

Я скользнул взглядом по портрету в траурной рамке. Фото с удостоверения. Других не нашлось. За сорок пять лет я не нажил ни семейного альбома, ни жены, которая рыдала бы сейчас над гробом, ни детей, спрашивающих: «Почему папа спит?». Мой личный баланс был нулевым. Служебная квартира, служебная машина, служебная жизнь, служебное фото.

Зато государство расплатилось сполна. На красной бархатной подушечке несли Звезду Героя России. Посмертно. Высшая оценка эффективности сотрудника. Красивый финал для некролога в ведомственной газете. Я отдал стране всё. И не жалел. Размен был честным: моя жизнь за жизни детей. Арифметика в мою пользу.

Жалел я только об одном. О «глухаре», который висел на мне всю жизнь. Отец.

Незаконченное дело жгло сильнее, чем фантомные боли в разорванном теле. Я ведь и в Контору пошел не за романтикой. Я шел за допуском к архивам. Я думал, что «корочки» ФСБ — это универсальная отмычка к любой тайне СССР. Я облажался.

Громов Александр, главный конструктор закрытого НИИ, исчез 30 августа 1981 года. Человек, стоявший в шаге от запуска реактора нового поколения, просто растворился. Ни тела, ни следов, ни свидетелей. Тридцать лет я рыл землю. Поднимал дела, изучал архивы, вытряхивая крупицы правды. Строил версии: побег на Запад, ликвидация, несчастный случай. Результат — ноль. Пустота.

Если бы он тогда дожал тему… Страна получила бы энергетический козырь, способный перевернуть геополитику. Но история не терпит сослагательного наклонения.