— Он считает, что цель оправдывает средства, — сказал я. — Что победителей не судят.

— Победителей не судят, — согласился Серов. — А вот мертвых — забывают. Или проклинают.

Он бросил окурок в урну. Резко. Зло.

— Значит так, Витя. Заварзин пусть ищет бракоделов на заводе. Это его уровень. А мы займемся главным конструктором.

— Опрос? — спросил я.

— Беседа. Но жесткая. Без пиетета перед сединами и званиями. Нам нужно понять: он контролирует процесс или процесс уже управляет им.

Серов посмотрел на меня в упор.

— Поехали к нему. Прямо сейчас. Пока он тепленький, пока руки трясутся после аварии. В таком состоянии люди говорят правду.

Мы сели в служебную «Волгу». Я смотрел в окно на проплывающие мимо дома. В окнах горел свет. Люди готовили обед, смотрели телевизор, ругали начальство, любили, растили детей.

— В Громове сидит демон, — сказал я вдруг, ни к кому не обращаясь. — Демон тщеславия. Он хочет подарить стране чудо. Любой ценой.

— Наша задача — стать экзорцистами, — буркнул Серов. — И выгнать этого демона, пока он не устроил нам тут филиал ада.

Машина свернула к воротам предприятия.

В кабинете Громова пахло остывшим кофе, грифельной пылью и — отчетливо — валерьянкой. Это было не рабочее место ученого. Это был бункер, в котором человек пытался спастись от бомбардировки собственной совести.

Стол Громова исчез под завалами ватмана. Пол усеивали смятые комки бумаги — отбракованные идеи, несбывшиеся надежды. Сам Александр Николаевич сидел на приставном стуле у кульмана, ссутулившись так, словно гравитация в этой комнате увеличилась втрое.

Он постарел за эти десять часов. Обычно подтянутый, с иголочки одетый интеллигент, сейчас он напоминал погорельца. Галстук валялся на подоконнике. Рукава рубашки закатаны, на предплечьях — следы графита. Волосы всклокочены. Он что-то шептал, быстро-быстро водя карандашом по чертежу. Карандаш ломался, он хватал новый, не замечая этого.

Мы с Серовым вошли без стука.

Громов вздрогнул, но не обернулся.

— Я пересчитал теплоемкость, — заговорил он быстро, сбивчиво, обращаясь скорее к ватману, чем к нам. — Коэффициент расширения в норме. Гидравлика… гидравлика тоже бьется. Я не понимаю! Не понимаю!

Он резко развернулся к нам. В глазах стояли слезы бессилия.

— Этого не может быть по физике! Масло не могло вспыхнуть при таком давлении, если бы контур был герметичен. Значит, теория неверна? Значит, я ошибся в фундаменте?

Серов тяжело вздохнул, собираясь включить «оперативно-тактический голос», но я опередил его. Я шагнул вперед, подошел к Громову вплотную. Взял из его трясущихся пальцев карандаш и аккуратно положил на стол.

— Оставьте физику в покое, Александр Николаевич.

— Как оставьте? — он моргнул, глядя на меня снизу вверх. — Но ведь авария…

— Физика здесь ни при чем. Формулы не пьют, не устают и не просят отгулов.

Я отодвинул стопку распечаток. Сел на край стола, нависая над ним.

— Давайте поговорим о людях.

Громов растерянно поправил очки.

— О людях?

— О тех, кто монтировал третий насос. Кто конкретно отвечал за затяжку фланцев и опрессовку системы? Фамилия.

Громов отвел взгляд. Его лицо, и без того бледное, пошло красными пятнами.

— Виктор, это… это мои сотрудники. Они лучшие. Сидоров, Спицын… Они живут этим реактором.

— Фамилия, — повторил я. Тихо, но так, что Громов вжался в стул. — Кто. Подписывал. Акт. Дефектоскопии?

В кабинете повисла тишина. Было слышно, как гудит люминесцентная лампа под потолком.

— Механик Сидоров, — выдавил Громов. — Но он… понимаете, у него золотые руки.

Я кивнул, словно пробуя слова на вкус.

— Скажите мне, Александр Николаевич, почему этот механик с золотыми руками пропустил микротрещину в прокладке? Или недотянул болт?

Громов молчал. Он теребил пуговицу на рубашке, пока та не оторвалась и не звякнула об пол.

— У него… — голос ученого дрогнул. — У него жена в роддоме. Тяжелые роды. Он три ночи не спал. Пришел ко мне позавчера, просил отгул. А у нас график, сроки…

— И вы? — я подался вперед.

— Не отпустил. Сказал: закончишь узел — пойдешь. Он торопился. Он сказал, что всё проверил. Что вскрывать кожух для повторной инспекции нет смысла, там всё идеально.

Громов поднял на меня глаза, полные мольбы.

— Я поверил ему, Виктор. Понимаете? Видел, в каком он состоянии. Я подписал акт приемки, не заставляя его разбирать насос. Хотел как лучше. Чисто по-человечески.

Серов у двери крякнул. Звук был похож на то, как ломается сухая ветка. Я медленно слез со стола. Подошел к окну. За стеклом, в черной морозной ночи, рассыпались огни города. Город спал. Тысячи людей. Женщины, дети, старики.

— Чисто по-человечески, — повторил Серов, глядя на огни. — Какая прелестная фраза.

Он резко развернулся.

— Вы знаете, что такое «чисто по-человечески» в нашем деле, Александр Николаевич?

Громов молчал.

— Это угроза.

Серов подошел к нему снова. Теперь майор говорил жестко, рубя фразы, как поленья.

— Ваша доброта сегодня чуть не привела к катастрофе. Вы пожалели Сидорова? У него жена рожает? Прекрасно. А вы подумали о том, что если бы масло пошло дальше, если бы загорелись кабели управления, то что было бы с его женой вместе с его новорожденным ребенком? Вместе с роддомом?

Громов закрыл лицо руками. Его плечи тряслись.

— Я не думал… Я был уверен в надежности…

— Вы не думали. Вы чувствовали. Вы играли в доброго дядю.

Серов схватил стул, развернул его спинкой вперед и сел напротив ученого, глядя ему прямо в глаза.

— Запомните, Александр Николаевич. Здесь нет пап, мам и добрых дядей. Здесь есть Регламент. Регламент написан кровью. Каждая строчка — это чья-то слетевшая голова или сгоревшая кожа.

Он взял его за запястье.

— Вы хотите создать новую энергию? Энергию, которая спасет страну?

— Да… — прошептал он.

— Тогда забудьте слово «жалость». Прямо сейчас. Для вас больше не существует «доброго Громова». Есть Главный конструктор. Функция. Механизм. Если сотрудник не спал три ночи — вы не сочувствуете ему. Вы пинком гоните его спать, а на его место ставите другого. Если акт не подписан — вы заставляете разбирать узел, даже если вся смена будет вас ненавидеть.

Серов сжал его руку сильнее.

— Ваша «человечность» — это подарок для врага. ЦРУ не нужно присылать диверсантов. Им достаточно подождать, пока вы снова кого-нибудь пожалеете или «войдете в положение».

Громов смотрел на майора с ужасом. Он видел сотрудника КГБ, у которого нет эмоций, а есть только боевая задача. Но в этом ужасе рождалось и понимание.

— Я понял, — тихо сказал он. И в голосе появилась твердость. Еще хрупкая, как первый лед, но уже настоящая. — Я виноват.

— Вы создаете реактор. Мы создаем периметр. И внутри этого периметра не будет места жалости. Договорились?

Громов посмотрел на свои чертежи. Потом на свои руки, испачканные карандашной пылью. Потом на Серова. И, наконец, на меня.

Он вытер лицо ладонью, размазывая серые следы, и это сделало его лицо похожим на маску индейца, вышедшего на тропу войны.

— Договорились, — сказал он. И голос его больше не дрожал. — Я перепроверю расчеты системы охлаждения. Лично. Сегодня ночью.

— Добро, — кивнул Серов.

Мы вышли из кабинета. В коридоре было пусто и гулко.

— Ловко ты его с механиком подцепил, Витя, — негромко сказал Серов, когда дверь за нами закрылась. — Я бы начал с давления и угроз, а ты нашел больное место. Совесть.

— Совесть — лучший контролер, Юрий Петрович, — ответил я. — Главное, чтобы она просыпалась до аварии, а не после.

За спиной, в кабинете Громова, снова зашуршала бумага. Конструктор вернулся к работе.

В кабинете Заварзина можно было вешать топор. Сигаретный дым бил в ноздри как химическое оружие. Шторы были плотно задернуты, отрезая нас от мира. Горела только настольная лампа, выхватывая из полумрака пепельницу, полную окурков.