Взгляд упал на трехлитровую банку с маринованными огурцами, стоящую в углу. Толмачев схватил банку, вылил рассол в раковину. Огурцы полетели в мусорное ведро. Банка была мокрой.

«Испортятся, — мелькнула паническая мысль. — Сгниют!»

Он метнулся к ящику стола, выхватил дефицитный полиэтиленовый пакет — тот, что берег для бутербродов. Лихорадочно начал набивать его пачками. Одна пачка. Вторая. Пятая. Пакет раздулся. Он с трудом пропихнул его в узкое горлышко банки. Деньги не влезали. Он трамбовал их ручкой ложки, сминая портреты Ленина, ломая хрустящую бумагу через полиэтилен.

В этом было что-то унизительное, гротескное. Цена предательства — банка с огурцами. Он накрыл банку жестяной крышкой. Приладил закаточную машинку. Кр-р-рах. Кр-р-рах. Звук сминаемого металла в ночной тишине казался оглушительным. Толмачев замер, прислушиваясь. Не проснулись ли соседи? Не звонят ли уже в милицию? Руки тряслись, ключ срывался, но он докрутил. Теперь это просто заготовки. На зиму.

Подошел к окну, чуть отогнул штору. Внизу, во дворе, стояла «Шестерка». Обычная, серая. В ней сидели двое. Толмачев отшатнулся.

«Следят? Или просто влюбленные греются?»

Паранойя, которую он заглушал работой и адреналином, теперь, в тишине, расцвела пышным цветом. Ему казалось, что купюры в банке фонят. Что они светятся сквозь стекло, сквозь дверь кладовки, сквозь стены.

Он вернулся на кухню, налил себе стакан водки. Выпил залпом, не закусывая. Тепло разлилось по жилам, но страх не ушел. Он просто затаился.

«Ничего, — прошептал он, глядя на пустой стакан. — Скоро всё кончится. Я уеду. Мы уедем. Туда, где деньги не надо прятать в огурцы».

Он не знал, что «скоро» наступит гораздо быстрее, чем он думал. И что билет ему выписан не во Флориду…

В кабинете Заварзина стоял сизый, плотный туман. Курили все. Даже форточка, открытая настежь в морозную ночь, не справлялась. У стены, расставив ноги в десантных ботинках, сидел командир спецгруппы «А». Позывной — «Булат». Лицо словно высечено из камня грубым зубилом. Ни возраста, ни эмоций. Только глаза — холодные, сканирующие, как оптика снайперской винтовки.

На столе лежала карта трассы «Сверловск — Серов». Красным карандашом был обведен участок на 42-м километре. Глухой лес, слепой поворот, отсутствие свидетелей. Идеальное место, чтобы человек исчез из этой реальности.

— Работаем по классике, — голос «Булата» звучал глухо, как камнепад в ущелье. — Сценарий «Остановка».

Он ткнул пальцем в карту, где красный круг пересекал серую нитку дороги.

— Ставим пост ГАИ. «Жигули» с мигалками, знак «Авария», якобы ДТП на обочине. Офицер тормозит объект жезлом. Подходит. Представляется. Просит предъявить документы.

«Булат» поднял тяжелый взгляд на Серова.

— Как только объект выходит из машины — группа захвата работает. Чисто, аккуратно, без стрельбы.

Серов молчал, крутя в руках зажигалку. Я видел, как ходили желваки на его скулах.

— Нет, — сказал я. Тишина в кабинете мгновенно стала вязкой.

«Булат» медленно повернул голову в мою сторону.

— Что нет? Обоснуй, опер.

Я закрыл глаза. И на секунду кабинет исчез. Вместо запаха табака и кофе в нос ударил запах пыли, кислого молока и страха. Аул. Ночь. Зеленая рябь в приборе ночного видения. Я снова стоял в той комнате. Видел того бородатого. Мы тоже тогда думали, что всё под контролем. Что он поднимет руки. Что он захочет жить, а он просто улыбнулся. И сорвал чеку. Щелк. Этот сухой металлический щелчок до сих пор стоял у меня в ушах. Звук, разделивший жизнь на «до» и «после».

— У вас красивый план, товарищ командир, — тихо сказал я, открывая глаза. — Вы подходите, представляетесь…

Я сделал паузу.

— У ЦРУ есть инструкция для провалов. Капсула с ядом. В дужке очков, в пуговице, в ручке.

Взял со стола карандаш.

— Представьте. Ваш инспектор говорит: «Предъявите права». Толмачев понимает — это конец. Он лезет во внутренний карман. Якобы за документами. У него будет две секунды. Он достанет ручку. Сунет в рот. И раскусит.

«Булат» хмыкнул.

— Не нагнетай, лейтенант. Это инженер, а не фанатик.

— А я согласен с Ланцевым, — вдруг глухо произнес Серов.

Мы все повернулись к нему. Юрий Петрович смотрел в одну точку. В его глазах плескалась темная, застарелая боль.

— У нас уже был горький опыт задержания, который закончился пеной на губах. Я видел, как стекленеют глаза. Мы просрали источника информации, потому что дали ему одну секунду. Второй раз я этого не допущу. Никаких игр в вежливость.

Он уперся руками в стол, нависая над картой.

— Оставляем легенду ГАИ. Пусть думает, что это проверка. Но сценарий меняем.

— Как? — спросил «Булат».

— Как только машина останавливается — никакой болтовни, — отрезал я.

— Инспектор подходит к окну и сразу идет на захват. Сразу.

Я посмотрел на «Булата».

— Первый номер — не документы проверяет, а бьет стекло (если закрыто) или рвет дверь. И работает только по голове. Задача — блокировать челюсть.

— Жестко? — уточнил «Булат».

— Предельно, — кивнул Серов. — Удар в челюстной сустав. Блокировка челюсти, кляп, фиксация. Пусть лучше у него будет сломана челюсть, чем он перекусит ампулу.

— Второй и третий номера, — продолжил я, — фиксируют руки. Растяжка. Каждый палец под контролем. Чтобы он даже пуговицу нащупать не смог.

— А если яд в одежде? — спросил Заварзин. — В воротнике?

— Значит, будет мерзнуть, — я жестко усмехнулся.

— Вытаскиваем из машины, кладем мордой в снег. И раздеваем.

— Догола? — поднял бровь Булат.

— До нижнего белья. Досмотр тела на месте. Вдруг пластырь на коже? Вдруг капсула в шве?

— Минус двадцать на улице, — напомнил Заварзин.

— Воспаление легких лечится, — отрубил Серов. — А отравление цианидом — нет. План утверждаю.

Майор выдохнул, словно сбросил тяжелый груз.

— И еще, «Булат». Я хочу лично видеть тех, кто будет стоять на дороге. И того, кто будет изображать инспектора.

— Мои люди — профи, — набычился командир.

— Я знаю, — твердо сказал Серов. — Но они заточены на борьбу с террористами, а здесь нам нужен ювелир с кувалдой. Мы с Ланцевым проведем инструктаж. Лично.

Полигон в ангаре. Час спустя. Трое бойцов группы «А» стояли перед нами. Крепкие, спокойные парни. Тот, кто должен был играть инспектора ГАИ, уже переоделся в форму. Темно-серая шинель, портупея, жезл. Смотрелось натурально.

— Как зовут? — спросил я.

— Андрей Волков.

— Слушай, Волков, — я подошел к нему вплотную.

— Представь, что ты мент. Но ты не документы проверяешь. Ты идешь ломать. Твоя задача — подойти так, чтобы он расслабился. Улыбнись. Козырни лениво. Пусть он потянется за бумажником.

Я схватил его за запястье.

— А в этот момент ты бьешь. Не ждешь, пока он опустит стекло до конца. Бьешь локтем. И сразу — руки к горлу. Не дыхалку ему перекрывай! Твоя задача — заклинить челюсть. Чтоб он рот закрыть не смог физически. Понял?

— Так точно.

— Если он дернется — ломай ему зубы. Если захрипит — плевать. Главное — рот должен быть открыт и пуст.

Серов инструктировал группу досмотра.

— Рвите одежду, — говорил он, показывая на манекене. — Не расстегивайте пуговицы — рвите. Куртку — долой. Рубашку — долой. Секунды решают всё. Если заметите, что он тянет руку к воротнику — ломайте руку.

«Булат» стоял в стороне, наблюдая за нами. В его взгляде читалось уважение. Он видел, что мы не штабные офицеры. Что за нашими словами стоит кровь. Моя — из того аула. Серова — из той больницы.

— Звери, — прокомментировал Заварзин, глядя, как бойцы отрабатывают выброс манекена из машины. — Просто звери.

— Готовность — шесть ноль ноль, — скомандовал Серов.

— Спать никому не придется. Завтра мы либо возьмем его, либо проиграем.

«Не проиграем, Юрий Петрович. Не в этот раз».