— Руки! На виду держать!

— Ты что, слепой⁈ — я мотнул головой в сторону стоянки.

— Там человек! Мне нужно…

— Плевать мне, что вам нужно, гражданин, — процедил он сквозь зубы. — Здесь порядок. Не устраивать цирк.

Я взорвался. Тело сработало на рефлексах Кавказа: короткий подсед, удар плечом, попытка подсечки. Милиционер охнул, теряя равновесие, но хватку не разжал. Он знал, что делать. Он был «натаскан». В следующую секунду капкан захлопнулся. Рядом выросли двое. В штатском. Одинаковые серые костюмы, гладкие прически, лица, стертые, как старые монеты.

— Товарищ сержант, помощь? — голос ровный, будничный. Так спрашивают закурить.

— Да, — бросил милиционер.

Они взяли меня в клещи. Технично. Без суеты и криков «давай-давай». Просто заблокировали, превратив в недвижимость. Я сумел вырвать удостоверение.

— КГБ! — выдохнул я, раскрывая удостоверение офицера перед их носами.

Они посмотрели на меня внимательнее. Один из «пиджаков» скользнул взглядом по гербовой печати. В его глазах мелькнула тень профессионального удивления.

— Спокойно, не шуми. — тихо произнес он.

— Вы что творите⁈ — я попытался дернуться, но меня держали как в тисках.

— Тише, — второй перехватил мое запястье болевым приемом. — Не ломай комедию.

Я посмотрел на стоянку. Все кончалось. Отец уже стоял у машины. Водитель в фуражке предупредительно распахнул заднюю дверь. Отец на секунду задержался. Он что-то почувствовал. Обернулся. Наши взгляды встретились. Через дождь, через годы, через невозможность этого момента. В его глазах не было страха. Там было внимание. Чистое, аналитическое внимание ученого, фиксирующего аномалию. Я набрал воздуха, чтобы крикнуть.

— Не садись! Не…!

Широкая ладонь заткнула мне рот. Мягко, но абсолютно непреклонно. Кляп из живой плоти.

Отец сел в машину. Черная «Волга» хищно рыкнула мотором и мигнула стоп-сигналами. Тронулась. Я дернулся всем телом, пытаясь порвать связки, мышцы, саму реальность.

— Держи его! — сипло выдохнул милиционер.

Машина выкатилась с территории, повернула и растворилась в серой кисее дождя. Красные точки габаритов дрогнули и погасли.

Я обмяк. Стоял, зажатый чужими руками, и чувствовал, как внутри разливается холод. Не от дождя. От осознания. Боль — это не когда тебя бьют. Боль — это бессилие.

«Неужели всё зря?»

Медленно повернул голову к сержанту.

— Почему? — спросил я тихо.

Ярость ушла, остался ледяной расчет.

— Зачем ты в меня вцепился?

Он смотрел уже без злобы. Как на инвентарь, который нужно было временно изолировать.

— Режимный объект, гражданин, — дежурно ответил он и отвел глаза.

Я перевел взгляд на его товарищей. Тот, что усмехался, чуть наклонился ко мне. От него пахло дорогим табаком и опасностью.

— Не лез бы ты, парень, — прошелестел он. Дружески. Почти интимно.

И в этот момент я понял.

«Отец исчез не случайно. Его вели».

Я вернулся в квартиру, как возвращаются с проваленной операции: мокрый, грязный, с фантомным ощущением чужих пальцев на локтях. Те двое в штатском оставили на мне не синяки. Они поставили метку: «Знай свое место, щенок».

Мама встретила в прихожей. В ее глазах метнулась тревога — вечный спутник советских женщин, привыкших ждать подвоха от судьбы.

— Витя? Где ты был? Ужин стынет…

Я ответил так, как отвечает агент под прикрытием, который боится, что лишнее слово разрушит легенду:

— Все нормально, мам. Устал. Просто устал.

Она поверила. Или сделала вид. В этой стране умение не задавать лишних вопросов было частью генетического кода выживания.

Я рухнул на кровать, не раздеваясь. Потолок. Обои в блеклый цветочек. Ковер на стене — шерстяной пылесборник, символ уюта. За стеклом серванта поблескивал хрусталь, который доставали только по великим праздникам. Мир вокруг был чудовищно, невыносимо нормальным. Он жил так, будто час назад у проходной НИИ не было ни черных «Волг», ни стального захвата, ни глаз отца, в которых читалось прощание.

Меня выбросило в прошлое. Дало карт-бланш. Два часа оперативного простора. И что? Я бежал, я рвал жилы, я был готов зубами грызть асфальт. Результат — ноль. Отец уехал и вновь попал в аварию, после которой пропал. Точка невозврата пройдена.

Но теперь, когда адреналин схлынул, включилась холодная аналитика. Это была не спонтанная эвакуация. Это был механизм. Смазанный, отлаженный, безупречный. Меня остановили не потому, что я нарушил порядок. Меня остановили, потому что я стал неучтенной переменной в уравнении, которое решали на самом верху. Кто? Андропов? ЦРУ? Я лежал в теле молодого отличника, которого в Вышке хвалили за прилежание, и чувствовал себя матерым волком, запертым в клетку с канарейками. Внутри — опыт двух чеченских, инстинкты убийцы, цинизм опера. Снаружи — «Витя», маменькин сынок, удобный и безопасный.

Рука дернулась к карману брюк. Рефлекс. Проверить смартфон, маякнуть своим, запросить поддержку. Пусто. В 1981 году нет смартфонов. Здесь вообще нет поддержки. Ты один в поле, и поле это заминировано. Я сжал кулак, вгоняя ногти в ладонь. Боль отрезвляла.

Тишины не было. Дом жил. За стеной бубнил телевизор, на кухне капал кран, с улицы доносился лязг трамвая на повороте. Каждый звук бил по нервам, как молот по наковальне. Мозг, привыкший в «зеленке» фильтровать шорохи, не мог отключиться. Сон пришел под утро. Тяжелый, черный, без сновидений. Как провал в яму.

— Витя… Вставай. Голос матери пробился сквозь вату забытья.

— Первый день все-таки. Опоздаешь — неудобно будет.

Она произносила это с придыханием. Для нее моя служба была не работой, а вхождением в касту избранных.

Я открыл глаза. Семь утра. Серый свет сочился сквозь тюль, падая на отрывной календарь. 31 августа 1981 года. Понедельник. Жизнь перелистнула страницу. Вчерашний день умер.

Сел на кровати. Молодое тело отозвалось легкостью — ни хруста в коленях, ни тяжести в пояснице. Но внутри, в груди, стоял тот же холод, что бывает перед штурмом. Когда группа уже на исходной, предохранители сняты, и обратной дороги нет.

— Рубашку погладить? — спросила мама из-за двери.

— Не надо. Я сам.

Шкаф скрипнул, выдыхая запах нафталина. Одежда висела на плечиках, как униформа. Белая нейлоновая рубашка. Темные брюки. Пиджак фабрики «Большевичка» — полушерстяной, колючий, мешковатый. Родители купили его «на выпуск», чтобы было «прилично». Я надел его и подошел к зеркалу. Из стекла на меня смотрел чужой человек. Пиджак сидел плохо, топорщился на плечах. Это была не одежда — это был камуфляж. Маскировочный халат, позволяющий слиться с серой массой советской интеллигенции. В этом костюме нельзя быть собой. В нем можно только играть роль.

Лицо гладкое, чистое. Ни морщин, ни шрамов. Только глаза другие. Чужие. Глаза мужика на лице юнца.

— Сиди тихо, Череп, — прошептал я отражению. — Не рычи. Не скалься. Твоя задача — мимикрия.

На кухне пахло овсянкой и сливочным маслом. Мама поставила передо мной тарелку. В чашке с золотой каемкой чай, бутерброд с сыром.

— Ешь, Витя. Тебе силы нужны. Работа серьезная…

Я ел механически. Закидывал топливо в топку. Ложка звякнула о стекло. Этот звук — звонкий, домашний, уютный — ударил по нервам сильнее, чем лязг затвора. Мир продолжал жить по расписанию. Люди шли на заводы, дети в школы. Никто не знал, что вчера исчез человек, который мог дать этой стране бесконечную энергию. Никто, кроме меня.

Самым трудным будет не режим. Не проверки. Не сейфы с грифом «Секретно». Самым трудным будет носить эту маску. Притворяться восторженным лейтенантом, когда хочется взять кого-нибудь за кадык и спросить: «Где он?».

Мама протянула мне сверток с бутербродами (забота, от которой щемило сердце). Я шагнул за порог. Москва была мокрой и пугающе спокойной. Дождь не лил, а моросил, превращая асфальт в темное, маслянистое зеркало. Трамвайные провода нависали над улицей черной паутиной. Люди шли по делам: плащи, зонты, авоськи, портфели. Никто никуда не бежал. Советская стабильность в жидком агрегатном состоянии.