Я смотрел на лакированную крышку гроба и понимал: меня держит здесь не жизнь. Меня держит незавершенное дело. Я так и не спросил: «Батя, ты где пропадал?»

Взгляд упал на табличку. «Громов Максим Александрович». Даты: 08.08.1966 — 30.08.2011.

Ирония судьбы ударила под дых. Отец пропал 30 августа 1981-го. Я погиб 30 августа 2011-го. Ровно тридцать лет. День в день. Круг замкнулся.

— Огонь! — скомандовал офицер почетного караула. Сухой треск холостого залпа СКС ударил по барабанным перепонкам, разрывая ткань реальности. Мир дрогнул. Картинка поплыла, как дешевая пленка в реактиве. Траурный портрет начал меняться, превращаясь в желтый бумажный квадрат. Цифры на нем заплясали. 2011 год рассыпался пеплом. Грохот выстрелов трансформировался в звонкий, бытовой звук.

Блям!

Я моргнул. Кладбища не было. Передо мной была стена с выцветшими обоями в цветочек. На стене висел отрывной календарь. Звук автоматной очереди оказался грохотом упавшей кастрюльной крышки за стеной. Я сделал вдох. Воздух пах не мокрой землей и ладаном, а жареной картошкой.

— Витя! — женский голос донесся словно из другой реальности: теплый, обволакивающе-домашний, с теми интонациями, которые начисто вымываются из памяти годами службы.

— Ты опять сидишь? Иди есть, всё остынет!

Я продолжал смотреть на стену. Взгляд уперся в обои с блеклым цветочным паттерном — типичный советский ситчик, вызывающий щемящее чувство тоски. Рядом висел отрывной календарь. Рыхлая желтая бумага, жирная типографская краска. Красный день календаря. 30 августа 1981 года. Воскресенье.

Поднес руку к лицу. Чужая конечность. Кожа гладкая, без въевшейся пороховой гари, без белых росчерков шрамов от осколков. Суставы сгибались бесшумно, без привычного хруста и ноющей боли, которая служила мне барометром последние десять лет. Тело дышало легко. Насос качал кровь ритмично, без сбоев. «Мотор» новый, с конвейера, еще не знающий, что такое перегрузки, спирт и адреналиновые ямы. В голове — оперативный опыт подполковника ФСБ с позывным «Череп». Того, кто накрыл собой «эфку».

Кем я стал? Я скосил глаза на стол. Красная корочка. Диплом Высшей школы КГБ СССР. «Ланцев Виктор Сергеевич». Выпускник. Лейтенант. Отличник. «Ботаник».

Я снова посмотрел на календарь. Потом на часы — массивный будильник «Слава» в металлическом корпусе. Секундная стрелка двигалась рывками, нарезая тишину на ломти. Всё сходилось. Отец пропал именно сегодня. Через два часа. Тридцать лет я рыл землю носом. Поднимал архивы, шел по следу. А теперь мне просто дали «окно». Оперативный простор шириной в сто двадцать минут. Ни один штабной аналитик не спланировал бы операцию чище. Я не верил в чудеса. Верил в баллистику, тактику и человеческую подлость. Но этот расклад не укладывался в нормативы. Шанс. Единственный.

— Витя! — в голосе матери зазвенели металлические нотки. — Я кому говорю⁈

Я пружинисто поднялся. Тело отозвалось мгновенно, но как-то слишком резко, без инерции массы. В груди вместо вакуума контузии гулял горячий воздух.

«Спокойно, Череп. Отставить спецназ. Включай ботаника».

Вышел в коридор. Квартира-стандарт. Полированная «стенка» с хрусталем, который берегли для особого случая, книги, выстроенные по ранжиру, ковер на стене — символ достатка и звукоизоляции. В углу черно-белый «Рекорд», накрытый кружевной салфеткой. Из кухни пахло жареным луком и жареным мясом. Запах стабильности. Запах страны, которая еще не знает, что через десять лет рухнет в пропасть. Мама стояла у плиты. Халат, собранные волосы, на лице — печать вечной советской заботы: накормить, одеть, «достать».

— Слава Богу, — она не обернулась, но я почувствовал, как спало напряжение. — Руки мыл?

Я кивнул на рефлексе. И тут же понял: руки сухие. Тело Вити не знало моих алгоритмов гигиены.

— Сейчас, — буркнул я и свернул в ванную.

Зеркало с мутными краями отразило незнакомца. Лицо молодое, не битое ударами. Глаза чистые, без той свинцовой мути, что появляется, когда слишком часто смотришь в прицел. Подбородок мягкий. «Сырой материал», — оценил бы инструктор по рукопашке. Я плеснул в лицо холодной водой. Вытерся жестким вафельным полотенцем.

— Работаем, — прошептал я одними губами.

На кухне тикали ходики. Время утекало, как кровь из перебитой артерии. Я сел за стол.

— Мне надо уйти, — произнес я, отодвигая тарелку с котлетой.

— Куда это? — мама замерла с полотенцем в руках.

— Ты же с утра ничего не ел. И вообще, Витя… ты какой-то не свой.

Интуиция. У матерей она работает лучше, чем у оперов.

— По делу.

— По какому делу? Опять твои… факультативы? Ты уже всё сдал! Красный диплом!

Она осеклась, но взгляд договорил: «А не шляться неизвестно где».

Я подцепил вилкой котлету. Настоящее мясо. Вкусно до неприличия. Заставил себя прожевать, гася панику организма, требующего действий.

— Мам, я быстро. Честно. Одна встреча.

Она вздохнула — тяжело, с той покорностью женщины, которая привыкла ждать мужиков с работы, со службы, с войны.

— Осторожно только. И документы возьми.

Документы. Я встал, едва не опрокинув стул. Вернулся в комнату. Выдвинул ящик стола. Там лежало новенькое удостоверение личности офицера. Зеленоватая обложка, звезда. Но я знал, что главное ждет впереди. Красная «корочка» сотрудника Комитета — та самая, дающая власть, — будет ждать меня уже в отделе кадров, по месту службы. А пока — я лейтенант. И это только начало.

Я сунул удостоверение во внутренний карман пиджака. Привычным движением проверил, как оно лежит — чтобы выхватить за долю секунды.

Подъезд встретил запахом сырости, кошек и пережаренного масла. Я выскочил во двор. Вечерний город накрывала морось. Серый асфальт, серые стены, серые лица. Дождь не плакал — он потел. Я перешел на шаг, гася инерцию бега. Голова заработала в штатном режиме: маршрут, хронометраж, точки отхода. У меня два часа. Ошибки быть не может. Второй попытки Бог не даст.

Я добрался вовремя. Посмотрел на часы — семь вечера. Воскресенье. По логике мирного времени, проходная НИИ должна быть пустой. Вахтер, скучающий патруль, тишина. Но двери хлопали. Из здания выходили люди. Не толпой, как в час пик, а рваными группами. Усталые, с серыми лицами, с расстегнутыми воротниками. Они шли не домой — они ползли. Конец месяца. Сроки горят.

И вот вышел он сам. Узнавание ударило током. Не по фотографиям из личного дела — сработала генетическая память. По линии плеч. По тому, как он чуть наклонял голову вправо. По походке человека, который даже на ходу решает уравнение и не видит луж под ногами.

Отец. Громов-старший. Он вышел на крыльцо, поправил очки привычным жестом, оценил взглядом низкое московское небо и уверенно двинулся к стоянке. К машине. К точке невозврата.

— Папа! — Крик вырвался сам, минуя контроль рассудка.

В оперативной работе неверное слово было опаснее снятого предохранителя. Он обернулся. Замер. На лице мелькнуло удивление, смешанное с вопросом: «Кто ты?». Я был для него чужим. Но я уже бежал, сокращая дистанцию, уже почти сломал сценарий судьбы…

Захват. Жесткий, профессиональный, стальной. Пальцы клещами впились в локоть, пережимая нерв.

— Гражданин! — голос над ухом, резкий, командный. — Куда? Стоять!

Милиционер. Мокрая фуражка, тяжелый взгляд исподлобья, вежливая грубость, заменявшая в СССР психологию. Он держал меня не как хулигана — как объект. Грамотно. Блокируя сустав.

— Отпусти! — рявкнул я.

В голосе лязгнул металл «Черепа», от которого обычно приседают стажеры.

— Не дергаться! — он мгновенно усилил давление. — Режимный объект. Документы!

— Есть документы! — я дёрнулся, пытаясь разорвать дистанцию.

Он не отпустил. Наоборот — коротким рывком развернул меня, прижал к себе, лишая маневра. Слишком чисто для постового. Слишком уверенно.

— Документы! — повторил он.

Но глаза его оставались холодными. Ему не нужны были мои документы. Ему нужно было время. Я полез во внутренний карман, но он трактовал движение как угрозу. Рывок — и мою руку заблокировали окончательно.