Я заставил себя дышать. Глубокий вдох. Медленный выдох. Эмоции — в сторону. Только факты. Я вернулся к фотографиям. Взял лупу со стола Серова (он любил рассматривать детали). Навел стекло на лицо отца. Вот он стоит рядом с американцем. Стоун улыбается, говорит что-то убедительное. А отец… Отец смотрит не на него. И не на блокнот. Его взгляд направлен сквозь собеседника. Уголки губ опущены. В позе — напряжение струны, которую перетянули. Это не лицо заговорщика, который договаривается о цене. Это лицо человека, которого загнали в угол. Эта деталь была микроскопической. Но она оставляла воздух. Если бы он продавал Родину добровольно — он бы выглядел иначе. Игрок выглядит азартным. Предатель — испуганным или алчным. Отец выглядел… обреченным.

Я поймал себя на этой мысли и разозлился. Сын ищет оправдание. Офицер обязан искать версию. И версии в голове щелкнули, вставая на места, как патроны в магазин:

Версия №1 (Оперативная эвакуация). Авария на мосту — инсценировка ЦРУ. Они вытащили ценный актив, имитировав его смерть, чтобы КГБ закрыл дело и не искал его в Европе.

Версия №2 (Самостоятельный уход). Самая страшная. Отец всё сделал сам. Он понял, что кольцо сжимается (Серов дышал в затылок), и решил обрубить концы. «Умер» для семьи и страны, чтобы всплыть в Лэнгли. И если это так… то я бегал у НИИ и звал «батю» не за человеком, который ехал на смерть. А за человеком, который хладнокровно бросил нас всех.

Версия №3 (Ликвидация). Американцы не вербовали — они устраняли. Стоун понял, что Громов не пойдет на сделку. Но позволить СССР получить реактор нового типа они не могли. Гения проще убить, чем перекупить, если риск провала высок. Тогда «авария» — это чистая работа технической службы ЦРУ. Концы в воду. Тела нет — экспертизы нет.

Я посмотрел на папку. Объект «Атом». Единственный экземпляр. И тут коридор ожил. Шаги. Сначала далекие, на грани слышимости. Потом ближе. Четкие. Размеренные. Подкованные каблуки по паркету. Дежурный офицер. Обход.

Адреналин ударил в кровь горячей волной, но руки остались ледяными и спокойными. В этом и была разница между паникой и профессионализмом. Я закрыл папку. Положил ее точно на то же место. Под тем же углом к краю полки (я запомнил ориентир — корешок соседнего устава). Выключил фонарь. Темнота стала абсолютной. Закрыл дверцу сейфа. Вставил дубликат ключа. Металл скрежетнул — мне показалось, на весь этаж.

— Тише, сука… — прошептал я беззвучно.

Поворот. Щелчок. Заперто. Теперь самое сложное. Печать. Я достал «пятак» Серова из ящика. Облизал пересохшие губы, провел влажным пальцем по матрице печати (старый трюк, чтобы не прилипало). Прижал к пластилину. Сильно, ровно, не дрогнув. Убрал печать в ящик, под газеты. Ключ — в карман.

Встал у стены, в мертвой зоне, куда не падал свет из коридорной фрамуги. Шаги приближались. Тяжелые. Властные. Остановились. Прямо у двери нашего кабинета. Я не дышал. Я превратился в слух. Звякнула связка ключей у дежурного на поясе. Скрипнула кожаная портупея. Он слушал тишину кабинета так же, как я слушал его. Секунда. Две. Три.

— Порядок… — буркнул голос за дверью. Шаги двинулись дальше. Удаляясь к лестнице.

Я медленно выдохнул воздух, который жег легкие. Я был в безопасности. Физически. Но мой внутренний мир лежал в руинах. Тайна оказалась страшнее смерти. Не «кто убил». И даже не «где тело». Вопрос стоял иначе: кто сделал из моего отца предателя? И главное — почему КГБ, имея такую папку, не арестовал его, а позволил «погибнуть»?

Вышел в коридор. Темный, длинный, похожий на дуло пистолета. И впервые за все это время понял: моя миссия изменилась. Спасти отца — это теперь не значило вытащить его из машины до падения в реку. Это значило — спасти его имя.

Я не знал, какой сделать следующий ход, но судьба сама сдала мне карты. Когда я зашел утром в кабинет, Серов уже был на месте. Он сидел без пиджака, в рубашке с закатанными до локтей рукавами, и перебирал почту. Вид у него был домашний, но глаза оставались цепкими.

— Ланцев, — произнес он, не поднимая головы. — С бумагами у тебя порядок. Хвалю. Но опера, знаешь ли, ноги кормят, а не задница.

Я кивнул, изображая готовность. Серов закурил, выпустил струю дыма в потолок и добавил, будто речь шла о покупке папирос:

— Есть задачка. Простая, для стажера. Водитель Громова — Николай Синицын. Мы его крутили по горячим следам — пустой, как барабан. Вез шефа, попал в аварию, куда пропал пассажир не знает. Пустой свидетель. Но руководство требует переоформить протокол допроса.

— Что не так? — осторожно спросил я.

— Бумажная возня. Формулировки не такие. Съезди, подпиши новый бланк. Пусть протокол будет ровный.

Я на секунду завис. Лицо осталось спокойным — маска «Вити» держалась крепко. Но мозг Черепа мгновенно встал на дыбы. Майор КГБ посылает «зеленого» выпускника к ключевому свидетелю по делу государственной важности? Пусть даже водитель «пустой». Пусть это формальность. Но в таких делах мелочей не бывает. Либо Серов считает меня полным идиотом, годным только для курьерской работы. Либо… это проверка. Или шанс.

Поднял взгляд, отсекая сомнения:

— Адрес?

Серов назвал улицу и номер дома. И добавил, уже жестче, глядя мне в глаза:

— Вежливо. Без самодеятельности. Протокол — чистая формальность. Синицын всё знает, он предупрежден. Твоя задача — записать слово в слово, оформить своим каллиграфическим почерком и привезти мне. Понял?

Вот оно. «Он предупрежден».

— Так точно. Разрешите выполнять?

Серов посмотрел на меня ровно, спокойно — взглядом человека, который умеет видеть, когда у подчиненного в голове начинают крутиться лишние шестеренки.

— Иди. И не теряйся по дороге, Витя. Время засёк.

«Сыграем, товарищ майор, — подумал я, выходя в коридор. — Только колода теперь у меня».

Типовая пятиэтажка-«хрущевка» встретила меня запахом советского быта. Где-то наверху бубнил телевизор — знакомый, поставленный баритон диктора Кириллова вещал словно прямо из бетонной стены. Я поднялся на третий этаж. Дверь, обитая дерматином с декоративными шляпками гвоздей. Позвонил. Шаги за дверью послышались сразу. Не тяжелые, шаркающие, а быстрые. Человек ждал.

Дверь открылась. Синицын. Мужик лет сорока пяти. Плотный, с короткой бычьей шеей и руками, в которые въелся мазут. Типичный персональный водитель: вроде бы простой работяга, но с тем неуловимым налетом причастности к «верхам», который появляется у людей, возящих начальство.

Но сейчас он выглядел странно. Вроде бы «тертый» мужик, а держался неестественно: плечи приподняты, подбородок чуть вперед. Словно он стоял не на пороге собственной квартиры, а на плацу перед генералом. Или на сцене школьного театра, боясь забыть роль.

— Виктор Сергеевич? — спросил он быстро, будто выстрелил.

Он знал имя. Знал отчество. Его действительно предупредили. И проинструктировали.

— Да, Комитет.

Я произнес это нейтрально, без нажима. В 1981 году слово «Комитет» не требовало интонаций. Оно само по себе весило тонну. Синицын суетливо отступил в сторону, освобождая проход:

— Проходите.

Я переступил порог. В прихожей пахло валокордином. «Пустой как барабан», говоришь, товарищ майор? Пустые барабаны так не нервничают. Пустые барабаны не встречают стажеров с готовностью приговоренного. Синицын боялся. И боялся он не меня. Он боялся того, что ему приказали сказать.

Кухня была типовым советским пеналом: шесть квадратных метров, липкая клеенка в цветочек, на стене — отрывной календарь с рецептами солений. Все простое, домашнее. И на этом фоне напряженность хозяина выглядела чужеродным предметом, как пистолет на обеденном столе.

Он метнулся к плите, словно там стоял не чайник, а тикающая бомба. Плита была газовая, старая, с жирными чугунными решетками. Синицын взялся за вентиль так трепетно, будто боялся, что газовая служба на него донесет за лишний оборот.