— Натаивает он… — Заварзин задохнулся от возмущения. — Вон отсюда!

— БАХ!

Удар кулака по столу прозвучал как выстрел. Пепельница подпрыгнула, рассыпав серый пепел на зеленое сукно.

Серов. Лицо его было страшным.

— Базар окончить!

Он подошел к столу и навис над нами, глядя то на меня, то на красного Заварзина.

— Устроили тут… детский сад. Ромашка — любит, не любит.

Серов взял лист с фамилией «Толмачев» из общей стопки и швырнул её в центр стола.

— Я отвечаю за объект «Атом» головой перед Председателем. И если Ланцев чувствует гниль — мы будем копать гниль. Даже если она пахнет фиалками.

Он повернулся к Заварзину.

— Полковник, приказ. Выделить две группы «наружки». Лучших. Установить прослушку на квартиру Толмачева. Вскрыть его переписку за три года. Проверить все его заказы через отдел снабжения. Каждую скрепку, которую он выписал.

— Но, Юрий Петрович… — попытался возразить Заварзин, уже тише. — У меня людей не хватит на всех…

— С Васюкова и Штейна глаз не спускать, но перевести в пассивный режим. Основные силы, технику и прослушку перебросить на Толмачева.

Серов сделал паузу, давая словам впечататься в сознание присутствующих.

— Если он чист — я лично перед вами извинюсь, полковник. И проставлюсь коньяком. А если нет… то извиняться придется вам.

Он повернулся ко мне. В его глазах я увидел тяжелое, свинцовое предупреждение: «Не ошибись, Витя. Я сейчас на твою чуйку весь свой авторитет поставил. Если мы упустим время, гоняясь за призраком, нам обоим конец».

— Работаем, — бросил Серов и вышел из кабинета, хлопнув дверью.

Заварзин посмотрел на меня с нескрываемой ненавистью.

— Ну смотри, лейтенант. Если твоя «мышь» окажется просто мышью, я тебя в порошок сотру.

— Договорились, — кивнул я и вышел следом.

Неделя. Семь дней тишины.

Семь дней, которые тянулись, как резина, и с каждым часом всё туже затягивались удавкой на моей шее. И на шее Серова.

Оперативные сводки были пустыми, как прилавки магазинов перед завозом.

— Ну что, Шерлок Холмс? — Заварзин бросил на стол очередную пачку документов. — Полюбуйся.

Я взял верхний лист. Сводка наружного наблюдения «семёрки» за объектом «Толмач».

«08:00 — выход из дома. 08:20 — проходная. 13:00 — обед в столовой. 18:15 — выход с работы. 18:30 — магазин „Продукты“ (хлеб, молоко, пряники). 19:00 — дом. Свет погас в 23:15».

И так — каждый день.

— Прослушка? — спросил я, не поднимая глаз.

— Еще лучше, — ядовито усмехнулся полковник. — Обсуждение успеваемости сына. Жалобы жены на то, что сапоги прохудились. Чтение вслух журнала «Наука и жизнь». Ни одного звонка с таксофонов. Никаких тайников. Никаких подозрительных контактов.

Заварзин встал и прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Он торжествовал.

— Я же говорил тебе, лейтенант. Толмачев — это моль. А мы неделю гоняем за ним две бригады «наружки». В это время реальный враг, может быть, тот самый Васюков с карточным долгом, сидит и смеется над нами.

Он остановился напротив Серова, который мрачно курил, глядя в окно на заснеженный плац.

— Юрий Петрович, я снимаю наблюдение. Хватит жечь бензин и людей. Возвращаемся к отработке списка с «группой риска».

Серов молчал. Он смотрел на меня. В его взгляде читалось: «Витя, у тебя есть один выстрел. Если промахнешься — я тебя сам съем».

— Нет, — сказал я тихо.

— Что «нет»⁈ — взвился Заварзин.

— Он слишком чистый, товарищ полковник.

Я бросил сводку обратно на стол.

— У нормального человека есть скелеты в шкафу. Кто-то приворовывает спирт. Кто-то ругает власть на кухне. Кто-то ходит налево. А Толмачев — стерильный. Он играет роль. Идеального советского гражданина.

— Это паранойя, — отмахнулся Заварзин.

— Это профиль, — жестко возразил я. — Я еще раз поднял его дело. Тёща — из семьи репрессированных. Сын — тяжелый астматик, нужны лекарства, которых в наших аптеках днем с огнем не сыщешь. Но при этом у мальчика, судя по разговорам, есть ингаляторы. Откуда?

— У спекулянтов достал! Мало ли у нас несунов? — рявкнул полковник.

— На рынке не продают «Беротек». Его привозят из-за бугра.

Я подошел к карте города, висевшей на стене.

— Мы искали не там. Квартира — это ширма. Он там спит и ест. Он знает, что стены в панельных домах тонкие, а соседи бдительные. Он не идиот, чтобы хранить шпионское оборудование или выходить на связь из бетонной коробки в центре города.

Я ткнул пальцем в карту, в зеленый массив за чертой городской застройки, но внутри периметра зоны отчуждения.

— Дача.

Заварзин фыркнул.

— Дача? Это громко сказано. Щитовой домик на шести сотках. Он туда ездит каждые выходные.

— Вот именно. Там сейчас минус двадцать. Вода в ведре замерзает за час. Что он там делает по четыре часа каждую субботу? Снег чистит? Или греет аппаратуру?

В кабинете повисла тишина.

— Если у него есть рация или тайник, — медленно проговорил Серов, отлепляясь от окна, — то это там. Вдали от лишних глаз.

Серов затушил папиросу.

— Заварзин, дай нам машину. На гражданских номерах. Мы с Ланцевым съездим проветриться.

Дачный поселок «Энергетик» вымер. Зимой здесь делать было нечего — сугробы по пояс, тишина, только вороны каркают на соснах. Мы оставили неприметную «шестерку» цвета охры на расчищенной площадке у правления и дальше пошли пешком.

Мороз щипал лицо. Снег скрипел под ботинками так громко, что казалось, этот звук слышен за километр.

— Вон тот, — я кивнул на крайний участок.

Дом Толмачева стоял на отшибе, у самого леса. Я замер. В сводках значился «щитовой садовый дом». Я ожидал увидеть фанерный скворечник, продуваемый всеми ветрами. Но перед нами стоял добротный, темный сруб. Бревна толщиной в обхват, потемневшие от времени. Маленькие окна-бойницы. Высокий забор.

— Крепость, — оценил Серов, поднимая воротник пальто.

— А по документам — сарай?

— Именно, — процедил я.

— Наш «нищий» инженер отстроил себе терем. Тихо, без регистрации, чтобы ОБХСС не задавало вопросов, откуда лес.

— Старая работа, — Серов прищурился. — Похоже, сруб где-то в деревне купили, перевезли и собрали заново. Грамотно.

Мы залегли в ельнике на пригорке, доставая бинокль.

— Видишь? — я передал оптику Серову. — Труба дымит. Значит, дом прогрет.

— И не только, — Серов настроил фокус. — На крыльце охрана.

На веранде дома стояла старуха. Теща Толмачева. Крепкая, жилистая женщина в ватнике и пуховом платке. Она не просто дышала воздухом. Она стояла с метлой, как часовой с винтовкой, и внимательно осматривала улицу.

— Цербер, — хмыкнул я. — Анна Игнатьевна. Та самая, у которой родителей расстреляли. Она советскую власть ненавидит тихо, но люто. Зятя боготворит — он для внука лекарства достает.

Серов опустил бинокль.

— Дерево, — задумчиво сказал он. — Сруб плотный. Снаружи не прослушаешь — древесина звук гасит лучше бетона. «Жучок» не внедрить — сверлить придется, шуму будет много. Стекла маленькие…

Он повернулся ко мне.

— Идеальный бункер, Витя. Телефона нет. Газа нет — печка. Электричество, наверное, есть, но проводка старая. Если он там включает передатчик, мы в городе этого не видим — лес гасит сигнал для наземных пеленгаторов, размывает точку источника. А чтобы «плеснуть» пакет на спутник, ему достаточно короткого импульса строго вверх, в «окно» между деревьями.

— А главное, — добавил я, — там постоянно дежурит эта бабушка. Она чужих за версту чует. Если мы туда сунемся с обыском официально — он успеет всё сжечь в печке.

Серов кивнул.

— Значит, квартира была пустышкой. Ты был прав. Все дерьмо он прячет здесь.

Мы смотрели на заснеженный дом. Он выглядел мирно, пасторально. Дымок из трубы, сугробы на крыше. Но я чувствовал кожей: там, внутри, за толстыми бревнами, лежит то, что мы ищем.

— Надо заходить, — сказал я. — Но тихо.

— Как ты мимо бабки пройдешь? Она же, как сирена, завоет.