Скосил на неё глаза. Снежинки запутались в её ресницах, щеки раскраснелись от мороза. Она была красива. Настоящей, живой красотой.

А я…

Я физически шел рядом с ней. Мои ноги переступали по расчищенной дорожке. Но головой я был не здесь. Был в промерзшей машине вместе с Серовым. Был в кабинете, высчитывая время томящего ожидания. Был в доме Толмачева, снова и снова прокручивая в голове схему его тайника.

«А если он не выйдет на связь? А если он почувствовал слежку? А если я ошибся, и он передаст данные через жену? А если…»

Мысли крутились в голове бешеной каруселью, не давая ни секунды покоя. Я отвечал Елене невпопад, кивал механически, как болванчик.

— Витя!

Она остановилась резко, заставив меня затормозить. Мы стояли у старой гипсовой статуи девушки с веслом, которую заботливый дворник очистил от снега только наполовину.

— Что? — я моргнул, возвращаясь в реальность.

Елена высвободила руку и встала передо мной.

— Ты не здесь, — сказала она утвердительно. — Ты идешь рядом, ты держишь меня за руку, но тебя здесь нет. Ты там. На работе.

— Лена, я…

— Молчи, — она покачала головой. — Я не дура, Витя. Я выросла в семье военного. Я знаю этот взгляд.

Она коснулась моей груди рукой в варежке.

— Вы, мужики, все одинаковые. Вы думаете, что спасаете мир, и это дает вам право не быть с нами. Вы носите свои тайны как ордена. «Я в опасности, кругом враги, я не могу тебе ничего сказать».

В её голосе не было упрека. Была грусть. Мудрая, взрослая грусть женщины, которая понимает: её соперница — не другая баба, а служба. И эту соперницу не переиграть.

— Я просто хотела, чтобы ты хоть на десять минут… вернулся. Ко мне.

Её слова ударили меня сильнее, чем могла бы ударить пуля. Смотрел на неё и вдруг понял, каким идиотом я был. Всю свою жизнь. И ту, прошлую, и эту. Я — Череп. Машина для выполнения задач. Профессионал. Гордился тем, что у меня нет привязанностей, нет слабых мест.

Но почему я стал таким?

Почему в сорок пять лет, в той жизни, просыпался один в пустой квартире, где из живого был только фикус? Почему лез под пули с легкостью смертника?

Да потому что меня никто не ждал. Меня не держала за руку такая вот Лена. Мне некуда было возвращаться, кроме кабинета или пустого дома. Работа поглотила меня не потому, что я такой герой. А потому что я был пуст.

А сейчас…

Я смотрел на снежинки на её ресницах и чувствовал, как ледяная корка, сковывавшая мою душу десятилетиями, дает трещину.

— Ты права, — хрипло сказал я. — Я дурак, Лена. Профдеформация.

Хотел сказать что-то еще, оправдаться, но слова застряли в горле. Елена вдруг шагнула ко мне. Стянула варежки, бросила их прямо в снег.

Её теплые ладони легли мне на щеки. Она притянула моё лицо к себе.

— Молчи, Ланцев, — прошептала она. — Просто молчи и будь здесь.

И поцеловала. Это был не киношный поцелуй под музыку. Это был отчаянный, жадный поцелуй. Её губы были мягкими и горячими, пахнущими помадой и морозом. Её пальцы зарылись в мои волосы на затылке.

Мир качнулся.

Куда-то исчезли Толмачев, ЦРУ, реакторы, Громов, Серов, Андропов. Остались только мы двое под желтым фонарем, в вихре падающего снега. Меня накрыло. Как волной.

Я вдруг почувствовал себя живым. Не функцией, не оперативной единицей, а мужчиной. Мужчиной, которого любит женщина. Обнял её, прижал к себе так крепко, словно хотел спрятать в себе от всего этого холодного, жестокого мира.

«Господи, — пронеслось в голове. — Вот оно. То, чего мне не хватило в прошлой жизни, чтобы остаться человеком. Якорь».

Мы оторвались друг от друга, когда дыхания уже не хватало.

Елена смотрела на меня блестящими глазами. Она улыбалась, и в этой улыбке было столько тепла, что можно было растопить вечную мерзлоту.

— Вернулся? — спросил она тихо.

— Вернулся, — выдохнул я. — Спасибо.

Я наклонился, поднял её варежки, отряхнул от снега. Надел на её замерзшие руки. Бережно.

— Лена, — я посмотрел ей в глаза, стараясь вложить в этот взгляд всё, что не мог сказать словами. — Сейчас будет трудно. Очень трудно. Может быть, пару дней я буду… пропадать.

Она кивнула. Она знала.

— Но я вернусь, — твердо сказал я. — Слышишь? Я обязательно вернусь. Потому что теперь мне есть куда возвращаться.

— Я буду ждать, — просто ответила она. — А теперь иди. У тебя еще двадцать минут. Иди и победи их всех.

Я развернулся и пошел к отделу. Шел быстро, размашисто. Снег скрипел под ногами уже не жалобно, а яростно. Во мне больше не было страха. Не было сомнений. Не было усталости.

Внутри Черепа снова включился боевой режим. Но теперь это была не холодная машина убийства. Теперь это был воин, который защищает свой дом. И свою женщину.

Держись, Толмачев. Держись, ЦРУ.

Теперь я буду драться не за Родину в абстрактном смысле. Я буду драться за то, чтобы эта девочка могла спокойно ходить по парку и улыбаться. А это — мотивация посильнее любого приказа из Москвы.

Серов оказался прав. До очередного тестового запуска оставалось пару дней и «серая мышь» вылезла из норки. Толмачев уезжал из ЗАТО утром. Ехал на вокзал. Поездом безопаснее, там досмотр хуже, чем в аэропорту. Анатолий крепко держал свой чемодан. Там сложены гостинцы: кедровые орехи, вяленая рыба и, я был уверен, где-то в подкладке пальто или в тайнике портфеля — те самые пленки.

Мы стояли у окна в кабинете Заварзина. Полковник скрипел зубами так, что казалось, эмаль сейчас посыплется на паркет.

— Уходит… — прошипел он. — Юрий Петрович, он же уходит! С грузом! Дайте команду! Мои ребята на КПП его сейчас разберут до винтика. Мы найдем пленку, и к обеду он будет давать показания!

Серов стоял у аппарата ВЧ-связи. Лицо у него было каменным, но я видел, как на виске бьется жилка. Он только что положил трубку после разговора с Москвой. Разговора с Андроповым.

— Отставить, — голос Серова прозвучал глухо, как удар земли о крышку гроба. — Работаем мягко. Никаких задержаний. Никакого досмотра. Пусть едет.

— Вы что творите⁈ — взвился Заварзин. — Это измена! Я буду звонить…

— Кому? — Серов резко развернулся. — Господу Богу? Приказ Андропова. Ведем объект до Москвы. Фиксируем контакт. И ждем.

— Чего ждем⁈ Пока он Родину продаст⁈

— Пока мы поймем, кому он её продает, полковник. И что нам с этим делать.

Серов подошел к вешалке, сдернул пальто.

— Ланцев, собирайся, мы летим в Москву.

Перед отъездом у меня было десять минут. Я нашел Лену в сквере у отдела. Она стояла, кутаясь в пуховый платок, и смотрела на заснеженные ели. Увидев меня, она не улыбнулась.

— Уезжаешь? — спросила она. Не «куда», не «зачем». Просто факт.

— Надо, Лен. Работа. Срочная.

— Надолго?

— Не знаю. Дня три, может, неделя. До Нового года вернусь. Обещаю.

Она подошла вплотную, поправила воротник моего пальто. В её глазах был страх. Тот самый, иррациональный страх женщины, которая живет в закрытом городе и знает: иногда люди уезжают и не возвращаются.

— Ты там… смотри, — тихо сказала она. — Москва большая. Там красивых много. Не забудь про свою провинциалку.

— Глупая, — я притянул её к себе, чувствуя запах мороза и духов. — Нет там никого. И не будет. Я вернусь, слышишь? Мы с тобой еще на лыжах пойдем. И шампанское пить будем под куранты.

Я поцеловал её — быстро, жадно, в холодную щеку.

— Жди.

— Жду, — эхом отозвалась она.

Я побежал к машине, где уже рычал мотором Серов, и ни разу не оглянулся. Если оглянешься — не уедешь. Примета такая.

Москва встретила нас колючим ветром и предновогодней истерикой. Город готовился к празднику. Очереди за мандаринами змеились из магазинов на улицу, люди тащили елки, перевязанные бечевкой, в витринах горели гирлянды. Снег был серым, перемешанным с солью и выхлопными газами — не чета уральскому.

Толмачев не поехал к сыну в общежитие. Он, как любящий отец, снял квартиру. «Чтобы мальчику было удобно, чтобы по-домашнему». Квартира была на Садовом кольце. Удобно. Престижно. И, что самое главное, окна выходили на оживленный проспект, а до посольства США было рукой подать.