Словом, вопросы порождали вопросы.

Давыдов выругался и завел машину. Ночь обещала быть долгой и утомительной.

Просторная кухня-столовая в светлых тонах казалась ещё больше благодаря панорамным окнам от пола до потолка. На огромном острове из натурального камня искрился свежевымытый хрусталь, а современная кофемашина тихонько попискивала, готовя утренний эспрессо.

Повар в безукоризненно белом фартуке виртуозно орудовал половником, создавая воздушное облако из омлета с горгонзолой. Его помощница, миниатюрная девушка с косичками, аккуратно раскладывала на тарелки сочные ягоды, словно расставляя драгоценные камни.

— Катя, не забудь про авокадо-тост для Полины, — бросил шеф, не отрываясь от своего кулинарного балета.

— Уже нарезаю, Сергей Иванович! — звонко откликнулась девушка, виртуозно орудуя слайсером.

В этот момент в кухню впорхнула хозяйка дома — стильная женщина в шёлковом халате с влажными после душа волосами.

— О, божественный запах! — она принюхалась, словно сомелье, дегустирующий вино. — Сергей, вы сегодня превзошли себя.

— Стараемся, Полина Андреевна, — польщённо улыбнулся повар.

В кухню ввалился её муж — взъерошенный, в домашних штанах и футболке, с ноутбуком подмышкой.

— Кофе! Срочно! — рявкнул он, падая на барный стул.

— Гена, ты опять работаешь в выходные? — укоризненно покачала головой жена.

— У меня полная засада, — пробурчал он, открывая ноутбук. — Собери им лучшую команду программистов за двое суток. Я, что, похож на фокусника? Ни в одну дрянную шляпу столько народу не поместится. Кстати, где мои блины?

— Панкейки, Ген, блины бабки в деревне пекут. Сначала выпей кофе, — Полина грациозно опустилась напротив. — И расскажи, почему ты опять спишь в гостевой спальне?

Гена закашлялся, подавившись первым глотком.

— А нужно было остаться и разбудить тебя? Говорю же, я работал большую часть ночи, — воинственно отозвался он, краснея от гнева.

Супруга хитро прищурилась, разглядывая его помятую физиономию. Казалось, она видела его насквозь. Это дурная манера сверлить людей глазами, словно просвечивают рентгеном, всегда заставляла Гену чувствовать себя нашкодившим котёнком.

— Кто на сей раз? — усмехнулась жена. — Певичка, актриса, просто очередная бездарность?

— Понятия не имею, о чём ты, — Самойленко уткнулся носом в монитор, просматривая анкету кандидата в команду Марка.

— Надеюсь, она хотя бы совершеннолетняя? — в голосе Полины звучал вежливый интерес.

— Не сомневайся, — буркнул Гена, впившись зубами в пышный блин (тьху ты, панкейк) со свежими ягодами.

— Да как же мне не сомневаться, милый? С возрастом ты становишься всё менее осторожным, — не унималась жена.

— Слушай, дорогуша, а не пошла бы ты, — привычно проворчал он, не испытывая ни малейших угрызений совести от того, что только что нахамил женщине.

В кухню вбежали двое разновозрастных ребятишек: старшему сыну Даниилу исполнилось 12 лет, а младший Максим четыре месяца назад отпраздновал свой первый день рождения. Подобно разнокалиберным торнадо, они пронеслись вдоль кухонного острова, едва не опрокинув вазу с фрезиями.

— Мам, а можно сначала мороженое? — заныл старший, таращась на холодильник.

— Сначала полезная еда, потом десерт, — привычно парировала Полина, но в её голосе слышалась улыбка.

За столом завязалась обычная утренняя перепалка: дети гримасничали, бросались друг в друга ягодами и кусочками натурального мармелада.

Следовало ожидать, что малыш будет во всём брать пример с брата, раньше заговорит, проявит чудеса сознательности, подражая своему кумиру. Однако ситуация вышла обратной: это старший сын скатился до уровня годовалого бутуза, гукал и улюлюкал, высовывая язык и кривляясь на манер плохо воспитанной макаки.

Гена жадно поглощал пышный омлет, заедал его блинами и постоянно перебирал в мыслях телефонный разговор с Марком.

Супругу всецело поглотил процесс воспитания. Она то и дело сыпала замечаниями в адрес Данила, поправляя то его осанку, то манеру держать столовые приборы, то процесс пережёвывания. Упрёки сыпались из неё, как крупа из порванного мешка.

— Кстати, — Полина отпила кофе, — может, в эти выходные сходим всей семьёй в новый ресторан?

— Без меня, — без всякого сожаления уклонился от участия Гена, отложив ноутбук. — В среду я улетаю в Иркутск.

— Какая неожиданность, — холодно рассмеялась жена. — А мы уж думали, ты выдержишь хотя бы неделю скучной семейной жизни.

Гена смолчал.

Прислуга, словно тени, скользила между родственниками, подливая кофе и соки, меняя тарелки, собирая грязные приборы. Кухня жила своей жизнью: шипела сковорода, булькало молоко, звенел хрусталь. И над всем этим царил аромат — чарующий утренний аромат дома, где всё устроено для счастья его обитателей. Вот только обитатели счастливы не были.

В кабинете, где воздух вибрировал от напряжения и энергии, массивный стол словно вздымался над морем деловых бумаг, как палуба корабля в шторм. Его столешница, полированная до зеркального блеска, отражала не только свет старинной люстры, но и отблески решимости в глазах хозяина.

Стены цвета бургундского вина пульсировали жизнью: сюрреалистичный пейзаж на одной из картин будто бы оживал, когда солнце достигало определённого угла, а загадочный портрет в цилиндре менял выражение лица в зависимости от настроения владельца кабинета.

На столе современные гаджеты жили своей жизнью: телефон мерцал, как пульт управления космической станцией, а ноутбук поглощал и выплевывал потоки информации. Часы отсчитывали секунды с неторопливой важностью метронома.

Гена Самойленко вёл свои бизнес-сражения. Его пальцы летали по клавиатуре, голос то поднимался до командного рыка, то опускался до шёпота важных переговоров.

Ближе к вечеру в дверь постучали, и не дожидаясь приглашения, в кабинет впорхнула Полина. Гена бросил на супругу изучающий взгляд и в раздражении отвернулся.

Когда-то её называли прекраснейшей из женщин, и даже сейчас, спустя пятнадцать лет, в ней угадывалась та ослепительная красота, что повергала мужчин в трепет. Но время, словно искусный художник, добавило в её портрет новые штрихи.

Её золотые волосы были по-прежнему великолепны, но в них проглядывали нити платины. Черты лица остались такими же точёными, зато в уголках губ затаилась горькая складка, а в глазах поселилась усталость. Её осанка казалась всё такой же безупречной, но в походке появилась едва заметная тяжесть.

То, что когда-то было чистым золотом, теперь больше походило на сплав — в нём появились тёмные прожилки разочарования. Её улыбка, некогда чарующая и обольстительная, теперь чаще всего носила характер горькой насмешки. В её взгляде, прежде полном уверенности и предвкушения, ныне читалась печать неудовлетворённости — след неудачного брака, который она вынуждена была терпеть ради детей.

Наряды Полины оставались роскошными, но в их покрое чувствовалось больше строгости, нежели игривости. Драгоценности сверкали на ней так же ярко, но уже не могли скрыть той внутренней пустоты, что поселилась в её душе. Она была всё ещё прекрасна, но эта красота стала холодной, как зимнее солнце — ослепляла, но не грела.

— Утром мы не договорили, — царственно заявила Полина, опускаясь в кресло напротив стола.

— Да что ты? — Гена изобразил простодушие. — Тогда договаривай.

— Я хочу развестись, — без обиняков заявила супруга, чем выиграла маленький бонус: муж перестал пялиться в экран и сфокусировал внимание на собеседнице.

— Неожиданно, — крякнул он, позволяя бровям взлететь на недосягаемую высоту. — Позволь узнать причину столь резкой смены настроений? Ты вдруг обнаружила, что я не подхожу к твоей сумочке?

— О, нет, что ты, — обольстительно улыбнулась госпожа Самойленко. — Просто устала мириться с твоим хобби тащить в постель всё, что не приколочено. — Супруг изобразил крайнюю растерянность. — Прошу тебя, не делай такое лицо. Твоя охотничья слава давно всем известна.