«В Швейцарии лучшие специалисты».

«Не тяни, каждая минута важна».

Я так устала, что стала сомневаться в собственных решениях. Может, и впрямь зря мы торчим в Пакистане? Было ощущение, что меня тянут в разные стороны. Все чего-то хотели. Всем чего-то от меня было надо. Все были уверены, что знают лучше. А я… Я просто хотела, чтобы он дышал. Жил…

– Мисс, – меня вдруг окликнули. Я вздрогнула. Рядом стояла медсестра – молодая женщина с усталыми, но добрыми глазами.

– Пойдёмте, – сказала она мягко. – Вас тоже нужно осмотреть. А после – обязателен отдых. Вы сегодня уже сделали всё, что могли.

– Нет, что вы! – возмутилась я. – А если ему станет хуже?

– Мы вас разбудим. Обещаю. Вы сами заболеете, если хоть немного не отдохнете. Кому от этого будет лучше?

Так, заговорив мне зубы, она отвела меня сначала на осмотр, а потом в небольшую палату. Там были душ, чистое полотенце, узкая кровать и даже что-то вроде широкой рубахи, в которую можно было переодеться. Я стояла под горячей водой, и грязь, соль, пот, страх стекали с меня в канализацию. Я легла, уставившись в потолок, но усталость взяла свое – у меня не было сил оставаться на страже. И я уснула.

Разбудил меня звонок. Настойчивый. Требовательный. Я машинально поднесла экран к лицу. Сердце ёкнуло. Звонил Перминов. Этому-то что нужно?

– Да, – настороженно бросила в трубку.

– Ну, наконец-то! Привет. Ты как?

– Нормально.

– А этот твой?

– Его зовут Михаил. И я не собираюсь его с тобой обсуждать.

Олег помолчал. Хмыкнул. Я приготовилась к упрекам, которые, впрочем, не собиралась слушать. Но он меня удивил:

– Да и не надо, – отмахнулся. – Я вот зачем звоню… Ты же понимаешь, какая медицина в Пакистане.

– Мы в хорошем госпитале, – нахмурилась я.

– Да. Но там есть далеко не все оборудование, которое может понадобиться в критической ситуации.

Видно, сон мне помог не очень, потому что я ни черта не соображала.

– Что ты хочешь сказать? – перебила я.

– Вам срочно надо возвращаться.

Я закрыла глаза.

– Он под наблюдением. Здесь хорошие врачи. Его стабилизировали.

– Кира, – в голосе появилась та самая интонация уверенного в себе альфа-самца, от которой у меня раньше сносило башню. – ИВЛ – это только начало. А если потребуется экстракорпоральная поддержка? Если пойдёт сепсис? Ты готова рисковать?

– А перелёт? Это не риск?! – возмутилась я.

– Сама же говоришь, что его удалось стабилизировать. И именно поэтому тебе нужно действовать быстро. Я помогу всё организовать. Самолёт, лучшую клинику и специалистов. Но решение нужно принимать сейчас.

Серьезно?

– Зачем тебе это? – удивилась я. О, да. Оказывается, я еще была способна чему-то удивляться. Но это и правда было очень и очень странно. Я слишком хорошо знала Перминова. Он ничего не делал просто так. За его заботой всегда стояло что-то ещё. Контроль. Влияние. Желание показать, что он незаменим. Стремление влезть туда, где без него уже обошлись, или вполне обойдутся.

Но точно ли это так? Да и какая мне разница, что он там подумает, как потешит свое огромное эго, если это может помочь Горскому?

– Я посоветуюсь с врачами. Это не делается вот так.

– Как?

– С бухты-барахты. Необдуманно.

– Над чем тут думать?

– Не дави на меня! Я же сказала – поговорю с врачами. Если дадут добро – я тебе позвоню.

Кира

Я провела двое суток в состоянии непрерывного диалога. С врачами. С собой. С чёртовым здравым смыслом, который то и дело сдавал позиции под напором страха.

Я говорила с реаниматологами в Исламабаде. Спокойными, компетентными, немного снисходительными в силу культурных особенностей. С приглашённым пульмонологом. С анестезиологом, который объяснял мне на пальцах, что такое окно транспортабельности, и почему оно может внезапно захлопнуться. Я звонила в Европу. В Швейцарию. В Германию. В Израиль. Меня консультировали лучшие врачи мира. Они смотрели снимки, анализы, показатели сатурации, слушали мой сбивчивый пересказ и в один голос говорили одно и то же: да, сейчас его держат. Да, здесь делают всё возможное. Но если ситуация ухудшится, счёт пойдёт даже не на часы.

Каждый разговор заканчивался одинаково. Фразой, от которой внутри всё холодело: решать вам.

А параллельно мир сходил с ума.

Наша история разлетелась по всей планете. «Королева восьмитысячников отказалась от рекорда ради жизни мужчины». «Любовь выше». «Самая драматичная развязка сезона». Кто-то называл это подвигом, кто-то – слабостью. Кто-то писал, что я обязана была идти до конца, впрочем, таких было меньшинство. В основном упирали на то, что спортсмены в своей беготне за очередным достижением стали забывать о том, что делает нас людьми. А я взяла и напомнила.

Телефон не замолкал. Журналисты. Продюсеры. Фонды. Спонсоры. Люди, которые ещё вчера ничего не знали об альпинизме. Давление было таким, что временами казалось: вот-вот – и меня просто раздавит.

Но самым страшным было не это.

Самым страшным было заходить в реанимацию и видеть, что Мише не становится лучше. Тот же рваный ритм на мониторах. Та же неподвижность. То же ощущение, что он где-то рядом – и одновременно с тем бесконечно далеко.

Это изматывало. Меня преследовал страх принять неверное решение. А потом пришло понимание, что даже если я ошибусь, то хочу ошибиться, сделав все от себя зависящее, а не выжидая, что проблема рассосется сама собой.

И тогда я сама набрала Перминова, хотя к тому моменту кто только ни предлагал нам помощь. Какими бы ни были наши отношения в прошлом, я знала, что если он за что-то возьмется, то сделает это по высшему уровню, тогда как в остальных случаях такой уверенности у меня не было.

– Я согласна, – сказала коротко. – Но без спектаклей, Олег, хорошо? Без твоих «я же говорил».

Как я и думала, Перминов все сделал быстро и чётко. Нашел медицинский борт и лучшую реанимационную бригаду. Взял на себя все согласования. Все решилось за считанные часы. Я не спрашивала, каких это стоило денег. К кому ему пришлось обратиться и что пообещать. Мне было всё равно.

Перелёт я помню обрывками. Белый шум. Лампы. Рука Миши в моей. Тёплая, несмотря ни на что. Мой лоб, прижатый к стеклу. И бесконечное «пожалуйста» внутри, адресованное сразу всем.

Дома нас уже ждали. В нашем распоряжении оказалась лучшая клиника и врачи. Мишу сразу забрали, не задав ни одного лишнего вопроса. А для меня выделили небольшую палату рядом. Горский держался молодцом. Но через сутки его состояние резко ухудшилось. Давление в лёгочной артерии подскочило. Началась дыхательная недостаточность. Случилось то, чего мы все так боялись – его органы начали отказывать.

Я сидела в коридоре и в ужасе думала о том, что могла ведь и не принять решения о транспортировке! И тогда... О том, что бы случилось тогда, лучше было не думать.

Теперь же мне оставалось только одно – ждать. И доверившись врачам, молиться, чтобы они его вытащили. Иначе быть не могло. Горский обязан был справиться. Как всегда справиться. Ведь он не умел иначе.

Я сидела, уставившись в одну точку, грея руки о картонный стаканчик с кофе, когда где-то неподалеку поднялся шум.

– Я вам ещё раз повторяю! Я – жена! – раздался визгливый женский голос. – Вот паспорт! Видите штамп?! Вы не имеете права меня не пускать!

Господи… Я знала, что Малютка рвется к Горскому, знала, что ее велено не пускать. И то, что она все же как-то прорвалась, стало для меня полнейшей неожиданностью. Я всем телом обернулась на шум. Пригубила кофе и… Пошла на звуки скандала.

Она была ухоженной. На ее фоне я, должно быть, казалась настоящим страшилищем. Но именно поэтому лишней здесь была как раз эта холеная женщина с идеальной укладкой и хищным маникюром.

Смешно. В ее руках действительно был паспорт, которым она размахивала, как оружием.

Ее натурально перекосило, когда наши взгляды встретились.