– Не обращай на меня внимания. Это просто истерика. Я сейчас пойду проревусь, и мы выйдем по намеченному маршруту.

Горский обвел меня пристальным взглядом, но спорить не стал. И мы пошли…

Переход к первому лагерю оказался неожиданно лёгким – точнее, легче, чем я себе представляла. Ледник был мягким, но не проваливался. Погода держалась. Дул умеренный ветер. Если гора и хотела нас сбросить – сегодня она передумала.

Рассиживаться в лагере времени не было. Погодное окно намечалось узкое, все могло измениться в один момент… Нам хватило часа отдыха, чтобы выдвинуться дальше. Всё шло хорошо. До того момента, как я потеряла маску. Мы поднимались по крутому снежному склону, когда раздался резкий, сухой щелчок. Я инстинктивно дернулась назад, но слишком поздно. Моя маска спала, ударилась о стальной крюк кошки на моём же ботинке и отлетела в сторону, описав полукруг.

– Нет-нет-нет… – чертыхнулась я, понимая, что ее не спасти. И действительно, маска упала на жёсткий наст, подпрыгнула и… соскользнула в трещину. Без шанса. Миша резко остановился.

– Чёрт. Есть запасные очки?

– Да, – уверенно кивнула я, не став добавлять, что они, конечно, гораздо хуже. Ну, то есть линзы там ничего – иначе зачем мне их с собой таскать, но… Это все же не лыжная маска, защищающая глаза полностью.

Миша хотел что-то сказать, но сзади нас уже поджимали шерпы. Я надела запасные очки и пошла вперед. Солнце на этой высоте выедало глаза чайной ложкой. Его бликующие лучи отражались от ледяной корки тысячей маленьких зеркал… Я старалась себя беречь, но к вечеру, когда мы подошли ко второму лагерю, я моргнула – и мир вспыхнул красно-белыми пятнами. Кожа под очками саднила – то ли обморожение, то ли ожог. Миша сразу заметил, что со мной что-то не так.

– Покажи.

– Да перестань! Все нормально…

– Кира! – добавил строгости в голос.

Я подчинилась. Он вдохнул резко.

– Ты обгорела. И ушатала глаза.

– Совсем немного. Я нормально вижу.

– Нет, ни хрена не нормально.

Он коснулся моей щеки – я поморщилась. Кожа была горячей, пересохшей, словно стянутой. Но глаза… Глаза болели сильнее. В них будто песка насыпали.

– Завтра не пойдёшь, – сказал Миша жёстко.

– Пойду.

– Ты себя слышишь?

– Миша. Я пойду. Ты преувеличиваешь.

– Я?!

– Да. Такое случается сплошь и рядом. Небольшой эксцесс. Но чувства мешают тебе оценить ситуацию здраво.

– Чувства, значит? – Горский бросил на меня косой взгляд.

– Да, – улыбнулась я. – Ты же меня любишь. Да?

– Да! Если с тобой что-то случится, я…

Я широко распахнула пекущие глаза, впервые задумавшись не о себе, а о его чувствах! О том, что он, возможно, только кажется непоколебимым, как окружающие нас восьмитысячники. А в реальности… Господи, да он просто живой человек! Со своими чувствами, страхами и сомнениями!

Подползла к нему на коленях, отставив злосчастную кружку. Обхватила колючие щеки. Перед глазами все еще мигали разноцветные пятна. Но это мне не мешало видеть то, что он и не пытается скрыть.

– Ничего со мной не случится. Я… в порядке. Просто закапай мне глаза. А лучше поцелуй.

– Я колючий!

– Давай… Мне все равно.

Лекарства с поцелуями помогли, но все равно казалось, что сухой снег скребёт по роговице.

– Вот, возьми мою маску, я переставил ремень.

– Нет.

– Кира!

– Нет! У меня очки – все в порядке. Или будет лучше, если мы оба ослепнем?!

Горский выругался и пошел куда-то в метель. Вернулся минут через пять.

– Вот! Возьми. Я у бельгийцев выпросил. Краем уха услышал, что у одного из ребят поднялась температура. Он будет возвращаться…

Миша протянул мне маску – новенькую, классную.

– Ну, как? Готова?

– Да! Спасибо тебе большое, я даже не додумалась поспрашивать у ребят! – обрадовалась я.

– Тогда выдвигаемся?

До третьего лагеря вел долгий подъём по крутому ледовому склону. Я надела маску. Боль не ушла совсем, но стала терпимой, как давящая повязка. Мы выбрались на тропу. Ветер хлестнул по ногам, будто проверяя на прочность. Солнце уже склонялось, но отражённый свет по-прежнему бил по леднику с яростью прожектора. Горский одним слитным движением поправил мой ремень.

– Так лучше.

– Спасибо!

Мы двинулись вверх. Зазвенели кошки. А где-то под сердцем дребезжало ещё кое-что. Я поймала себя на том, что иду легче, чем утром. Все-таки хорошее снаряжение решает многое.

Ветер свистел между зубцами гор, шерпы глухо переговаривались. Ледник потрескивал, открывая трещины, похожие на вспоротые страницы старой книги. Я шла и больше не думала о том, что мною движет.

До третьего лагеря мы добирались как две тени, упрямо продирающиеся сквозь мглу. Плечи ныли от веса рюкзака, чужая маска раздражающе давила на переносицу, но всё равно она спасала. Теперь-то я могла признать, что в очках бы рано или поздно ослепла.

К вечеру склон выровнялся. Показались жёлтые пятна палаток третьего лагеря. Здесь, на высоте семи тысяч, мир сужался до простых задач: стоять, дышать, не дать ветру сбить себя с ног.

– Заходи, – Миша придержал полог палатки.

Я втиснулась внутрь, сняла рюкзак и едва не застонала – глаза зудели так, будто их кто-то потер наждачкой. Но я держалась. Не потому что геройствовала – просто… я знала, как он сейчас за меня переживает. А ранить его ещё больше мне казалось нечестным.

Горский присел напротив, включил фонарик, поставил на примус кастрюльку со снегом.

– Уверена, что хочешь продолжить?

– А зачем бы я сюда лезла? – возмутилась я.

Горский протянул руку и осторожно коснулся моей щеки. Я снова поморщилась – кожа была сухой, натянутой, болезненной.

– Ты не представляешь, насколько ты упрямая, – сказал он тихо. – Это сводит с ума.

Гор

Ночью палатка вздрогнула от порыва ветра, и я проснулся за минуту до будильника. Темнота давила, но внутренне я был готов. Штурмовая ночь. Та, ради которой мы тащились сюда все эти дни.

Кира шуршала спальником, пытаясь сесть. Свет моего фонаря отразился в линзах её новой маски, и я в который раз мысленно поблагодарил бельгийца, который согласился расстаться с ней. Глаза у неё всё равно были красные, веки припухли, она потянулась к аптечке, чтобы закапать их перед выходом.

– Ты как? – спросил я вполголоса.

– Как на свидании, – хрипло отшутилась она. – Только ты опять без цветов.

– Цветы будут внизу. Если будешь паинькой. Какие ты любишь?

– Весенние, – мечтательно протянула Кира.

Я помог ей натянуть кошки, проверил карабины, лишний раз щёлкнул по фиксаторам, хотя и так знал, что всё нормально. Просто руки чесались хоть за что-то уцепиться. За что-то, что можно контролировать.

На выходе нас встретил ветер. Неслабый, да… Но с таким можно договориться. Шерпы уже возились с верёвкой у края склона. Внизу в темноте мерцали редкие огоньки других палаток. Над нами – чернильное небо и тусклый овал луны, чуть припорошенный прозрачной ватой облаков.

– Поток поменьше выстави, – напомнил мне Ками, кивая на регулятор кислорода.

Я дернул плечом. Баллон был один, а не два. Второй я вчера без лишних разговоров отдал бельгийцам в обмен на маску. Их парню было так хреново, что его кислого не хватило бы. Мне же во что бы то ни стало была нужна маска. Вряд ли это был неравнозначный обмен. Самому себе я объяснил это просто – у меня была отличная акклиматизация и привычка экономить кислород, даже когда этого не требуется. Я был уверен, что ничем не рискую. На восемь тысяч с хвостиком баллона должно было хватить. Должно. Было.

Мы двинулись. Верёвка натянулась, кошки вцепились в склон. Вдох – выдох – шаг. Воздух был плотным и сухим, как песок. Я чувствовал, как он застревает в груди, но всё равно казалось, что это нормально. Высота есть высота.

Кира шла чуть впереди под прицелом моего взгляда, выдерживая хороший темп. Пару раз попросила остановиться – закапать глаза. Ками терпеливо ждал, пока она снимет маску, проморгается и наденет ее обратно.