– Но она же…

– Профессионал, который в состоянии оценить свои силы.

Понимая, что я прав, и что оставаться для нас в штурмовом лагере и дальше – настоящее самоубийство, не говоря о том, чтобы выдвинуться вверх, Кира кивнула и вскользь коснулась моих пальцев.

– Тогда спускаемся.

Мы собрались. Я застегнул её пуховку на одну лишнюю кнопку, она поправила мне маску. Простые движения, в которых вдруг оказалось больше нежности, чем в любых словах.

За пределами палатки выл ветер. Злые, быстрые порывы хватали за капюшоны, пытались сбить с ног. Небо темнело, и солнечной подсветки, которая вела нас утром, больше не было. Побыв добренькой, гора возвращала себе прежний характер.

Мы осторожно двинулись вниз. Кира держалась хорошо. Лучше, чем многие мужчины, с которыми я ходил. Я чувствовал одновременно и гордость за нее, и тревогу. По пути нам дважды пришлось останавливаться, пережидая, пока порыв ветра стихнет. Один раз меня качнуло так, что я встал на оба ледоруба, вцепившись в склон. Кира прижалась к стене рядом. И может, потому, что я чувствовал ее рядом, страха не было. Только упрямство. Только желание жить.

Когда внизу, наконец, показались огни третьего лагеря, я сначала было подумал, что это мираж. Но чем ниже мы опускались, тем ярче проступило из мглы несколько крошечных оранжевых пятен.

Мы вошли в лагерь уже в наступающих сумерках. Шум ветра сменился звуками человеческой жизни: треска примуса, глухих смешков. Этот хаос казался почти домашним.

Кира сняла маску. На щеках выступили две полоски инея. Она выдохнула:

– Вот теперь можно и расслабиться.

Но где там… Покой нам только снился.

Кира

В базовый лагерь спустились, считай, играючи. Здесь, у подножья, ничто не указывало на то, что на вершине творится ад. Двигаясь, как два винтика в отлаженном механизме, мы с Горским шли буквально гуськом, и чем ниже спускались, тем легче становилось дышать. В тело по капле возвращалась жизнь.

Мы не спешили, хотя внизу нас, вполне возможно, уже ждал вертолёт. Это знание грело так же хорошо, как горячий чай.

Встретили нас тепло. Кто-то хлопнул по плечу Мишу, кто-то выдохнул: «Красавчики», кто-то улыбался нам с таким восторгом, будто мы совершили подвиг вселенского масштаба. Они просто не знали, что нам помогал сам Нанга-Парбат. Но были среди этих радостных голосов и обеспокоенные.

– Горский, это правда? – спросил один высокий, загорелый дочерна парень с ярко выраженным итальянским акцентом. – Про верёвку.

– Я альпинист, а не сказочник, – развел руками Гор.

– Это серьезное обвинение.

Я вздрогнула. Вот он, эффект одного короткого поста. В горах слухи распространяются быстрее, чем лавины.

– А разве я кого-то обвинял? – ухмыльнулся Миша. Но в его глазах мелькнуло что-то такое, что заставило меня взять его за руку и легонько, успокаивающе, сжать пальцы.

– Напрямую нет, но все поняли, в чей огород ты бросил камень.

– Я написал то, что видел, – ответил Миша спокойно, но жёстко. – Веревка была оборвана.

– Но… – парень замялся. – Это еще не доказывает того факта, что это сделала Магда.

– Да как такое докажешь, Локи? – вмешался в разговор пожилой швейцарец, прежде чем Миша успел ответить. – Тут каждый решает все для себя.

– Но по тропе проходят десятки людей… – не сдавался итальянец. Вокруг нас начал собираться народ. Все были несколько взбудоражены случившимся. Ведь если поверить нам, надо что-то делать… А официально, без доказательств, ты ничего не можешь. Если только сделать Магду нерукопожатной в своем кругу. И при случае обходить ее десятой дорогой.

– Но ты думаешь… – подал голос кто-то из наших.

– Я думаю, что эта чертова баба спятила после гибели Алекса, – перебил Миша. – Слава богу, мы остались живы. Но больше я на один маршрут с ней ни ногой.

Ребята переглянулись. Они явно ожидали другого. Скандала. Обвинений. Но восьмитысячники – не место для разборок. Здесь каждый сам за себя. И за того, кто рядом. Всё. Выводы, что называется, делайте сами. Горский явно не собирался никого убеждать.

Когда народ разошелся, Миша выдохнул. Я заметила, что на его виске дрожала тонкая жилка. Он держался, но здесь, внизу, его явно стал накрывать отходняк.

– Миш, есть хочешь? Или чайка? – решила предложить я, чтобы немного его отвлечь. Горский благодарно улыбнулся.

– Нет, есть не хочу. Чая…

Мы только успели выпить по кружке и закинуться поддерживавшей организм фармой, как над лагерем раздался характерный стрёкот лопастей. Сначала негромкий, будто кто-то вдалеке врубил радио, а потом всё громче, пока воздух вокруг не стал вибрировать. Вертолёт шёл низко, уверенно, и когда сел на выровненную площадку, поднял столб снежной пыли. Старший пилот махнул нам перчаткой:

– Поторопитесь. Погода портится.

Я обернулась на палатки, на флаги, на склон, который уходит к небу. На Нанга-Парбат, которая ещё вчера казалась живым существом, с детским любопытством наблюдающим за каждым нашим шагом. Перевела взгляд на Гора, переговаривающегося с кем-то по рации. Махнула рукой, чтобы он поторопился.

Горский свернул разговор и стал помогать нашим шерпам грузиться. Отбыли мы без задержек. И непогоду не застали. Впрочем, у Миши в дороге была такая пасмурная мина, что с этим утверждением можно было поспорить.

Нам удалось проскочить в погодное окно и двинуться сразу в Исламабад без остановки в Скарду. Когда мы благополучно приземлились и прошли необходимые контроли, я спросила:

– Может, объяснишь, что случилось?

– Группа Магды в числе еще двух попали в самую жопу, – буркнул Горский. Ах, так вот что он узнал из переговоров по рации!

– И? – уточнила я, затаив дыхание.

– Все с разной степенью обморожений спустились к четвёртому лагерю. Двоим совсем плохо. Их пытаются спустить ниже. Чертова баба!

– Тебе не кажется, что ты к ней несправедлив?

– Серьезно? – Горский обдал меня полным надменного презрения взглядом.

– Ну, ты сам подчеркнул, что на штурм подалась не только ее группа. Значит, не одна Магда неправильно оценила прогноз погоды.

Ничего не ответив, Гор плюнул под ноги и пошел грузить наше барахло в машину, которую подали, чтобы отвезти нас в гостиницу. Дорога туда прошла в тягостном молчании. Я видела, как Миша борется с охватившей его злостью, и старалась ему не мешать. Сидела молча, глядя в окно на бесконечные огни Исламабада. Пусть переварит. На высоте зачастую мы вынуждены отсекать от себя все эмоции подчистую, так что не было ничего удивительного в том, что внизу они нас догоняли.

Когда мы добрались до номера, Миша бросил рюкзак в угол, рухнул на кровать и закрыл лицо руками. Я постояла секунду в тишине и пошла в душ. Там, под горячей водой, догнало уже и меня...

Вспомнился Тимур. Наверное, из-за того, что моя жизнь была слишком насыщенной, и в ней происходило столько всего, казалось, что с его гибели прошло, по крайней мере, несколько месяцев. А ведь это было совсем недавно… Я не успела как следует отгоревать. И так и не разобралась в чувствах. Была ли моя вина в случившемся? Нет? Неудивительно, что ко мне вернулись и острая тоска, и зудящее чувство потери, и придавливающее к земле ощущение вины. Я прислонилась лбом к кафелю и зажмурилась.

Ну, зачем? Зачем я это затеяла? Чтобы что? Чтобы найти себя? Глупость! После стольких бед очевидно, что это красивый, но вряд ли правдивый ответ. Чтобы доказать что-то Перминову? Бред. Если так, то можно было сворачивать экспедицию, потому что мне до него вообще не осталось дела.

Тогда для чего?

Чтобы выполнить последнюю волю Тимура? Ерунда! Он дал мне денег вовсе не потому, что искренне загорелся моими рекордами. Будь его воля – он бы посадил меня дома под амбарный замок и никуда не выпустил. Но этого сделать Тимур, конечно, не мог. Зато мог при помощи денег попытаться меня обезопасить. Потому как, что ни говори, а деньги порой действительно решают если не все, то многое.