Здесь проходили сотни, может быть, тысячи людей, оставляя свои надежды и страхи.

А некоторые и свои жизни.

Там не было лагеря как такового. Только ровная площадка льда и морены. Пара флажков на шестах. И один заброшенный каменный круг – след от старой кухонной палатки. Шерпы быстро поставили нашу. Натянули тент, разожгли примус. Стали топить воду на чай.

Мы устроились в палатке. Миша зажёг горелку, её треск стал единственным тёплым звуком во всей этой ледяной вселенной.

Снаружи уже тягуче сгущались сумерки. На леднике те наступают резко, почти агрессивно, будто кто-то просто обрывает нить света. Я сидела, поджав ноги, и зачарованно наблюдала за тем, как пламя примуса облизывает донышко скороварки. Чай медленно закипал, и этот звук давал странное ощущение дома.

Миша сидел напротив, вытянув ноги и опустив голову на скрещенные руки. Он выглядел чертовски уставшим, даже больше, чем после штурма. Под глазами залегли синеватые тени. Но стоило мне на него посмотреть, как он тут же встряхнулся.

– Замерзла? – спросил он.

– Нет, – солгала я. – Просто думаю.

– Думаешь, или накручиваешь себя на пустом месте?

– Я что, похожа на дуру?

– Да вроде нет.

– Эй!

Горский усмехнулся и протянул мне кружку. Я сделала глоток – горький, сладкий, горячий чай обжёг язык. Какое блаженство! Пожалуй, я и впрямь замерзла сильнее, чем думала.

За пределами палатки Балторо жил своей жизнью: потрескивал, стонал, двигался, как старый ленивый зверь, недовольный тем, что по его спине снова шагали люди.

Миша вроде бы вслушивался в этот шум, и по его лицу я видела: мыслями он был не со мной. Он был на маршруте. На Броуд-Пике. На К2. Чтобы не мешать, я прилегла рядом, осторожно уткнувшись носом в его шею. Горский дернул кадыком, чтобы что-то сказать, но передумал. И просто потрепал меня по волосам.

Мы почти уснули, когда за стенкой палатки раздался странный звук, похожий на глухой удар. Миша мигом выполз наружу. Я – за ним. У подножия небольшого снежного уступа лежал человек. Он пытался подняться, но его трясло.

– Портер? – предположила я, чувствуя, как внутри холодеет.

– Или заблудившийся гид, – нахмурился Миша. – Такое бывает. Особенно если кто-то возвращается поздно.

Мы подбежали. Миша помог ему сесть. Я подняла фонарь – луч выхватил лицо. А точнее, то, что от него осталось: растрескавшиеся губы, белёсый нос, щеки в ледяной корке. Парень выглядел лет на двадцать. Может, меньше.

– Где твоя группа? – резко спросил Миша.

Тот заморгал, пытаясь сфокусироваться.

– Ушла… вперед… я… я немного отстал… там трещина…

Я почувствовала, как кожа на шее покрывается мурашками. Одиночка, потерявшийся на Балторо, – это почти приговор. Если бы он не набрёл на нас, утром его нашли бы мертвым. Если бы нашли...

Мы вдвоём завели его под тент. Шерпы, увидев состояние парня, сразу принялись топить воду. Миша снял с него перчатки – пальцы были тёмными на кончиках. Обморожение было легким. Но если не оказать первую помощь – вряд ли обойдется без ампутации.

Юноша жадно пил горячую воду. И всё повторял:

– Я думал, что умру… Я думал, всё… Вы же меня не бросите?

Мы с Горским переглянулись.

– Мы тебе поможем. Отогреем. Накормим. Свяжемся с твоими. И завтра по свету пойдёшь вниз. Ты понял?

Тот кивнул, и слёзы замерзли у него на ресницах.

Я смотрела на парня – и у меня внутри все к чертям обрывалось. Он всего лишь хотел пройти маршрут. Как все здесь. Как мы.

Нет… Горы не равнодушны. Они справедливы. В самом жестоком смысле.

Я подала ему вторую кружку – с горячей сладкой водой, чтобы согреть изнутри. Он дрожал всем телом, как брошенный щенок. Миша наклонился к нему, проверил дыхание, зрачки, пульс на шее. Плечи заблудившегося мелко тряслись. Я принесла дополнительный спальник и укутала его, почти как ребёнка. Он смотрел на меня с такой благодарностью, что в горле у меня встал ком.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Сами… Самир… – выдавил он, потрескавшиеся губы расползлись в болезненной попытке улыбки. – Я… я правда… думал, что конец.

– Не сегодня, Самир, – ответила я, поправляя на нём капюшон. – Не сегодня.

Он зажмурился и уткнулся лбом в колени. Такая беззащитная поза...

Миша сел рядом и тихо сказал:

– Он восстановится до утра. Ему просто нужны тепло и сахар. Не загоняйся наперед.

– Миш… – прошептала я. – Я… не уверена, что смогу уйти. Если он встанет – другое дело. Но если нет…

Горский нахмурился. Не так, как он хмурился, когда злится.

– Кир, – сказал он медленно. – Послушай. Здесь каждая команда отвечает за своих. Мы его подлатали. Дальше его люди должны забрать. Мы не можем ждать вечность. Понимаешь?

Я понимала. Головой. Сердцем – нет.

– Я не смогу смотреть на себя в зеркало, если мы его тут оставим.

Горский выругался. Подтянул колени к груди. Обнял меня одной рукой.

– Мы же не на вершине. Его можно спасти…

– Давай будем решать проблемы по мере их поступления. Ложись отдыхать. Я попытаюсь связаться с его группой. Вполне возможно, ты вообще зря ломаешь голову.

– Надеюсь.

– Эй, бро, давай поближе к огню. И вот… Закинься волшебными пилюлями.

Кира

Самир взял таблетки из руки Миши, попытался улыбнуться, но будто забыл, как это делать – вышла лишь болезненная гримаса. Горский поднялся, отряхнул ладони и коротко сказал:

– Пойду, попытаюсь связаться с его командой. Они обещали быть на связи.

Я кивнула, не став ругать Гора за то, что он говорил о парне так, будто его здесь нет. Потому что вряд ли тот действительно осознавал происходящее в том состоянии, в котором был.

Пока Миша возился со спутниковым модулем, я растирала руки Самира. Это было больно, он постанывал и даже не пытался скрыть катящиеся по лицу слезы.

Через несколько минут вернулся Горский.

– Ну что? – спросила я.

– Да что – балбесы! – Он сел ближе, зло растер лицо ладонью. – Обычно здесь не встретить случайных людей. Не знаю, откуда эти придурки. И кто так организовал переход, что у них даже связи нормальной нет… Сказали, что утром отправят шерпу.

– Утром, – повторила я глухо.

– Кир, да это суперский вариант. Мы не можем отвести его вниз сами. И не можем ждать полдня. Броуд-Пик нас не будет ждать. Это ты понимаешь?

Да, я понимала. Как понимала и то, что нас никто бы не осудил, даже если бы мы не стали задерживаться. Но глядя на человека, который вполне мог умереть на расстоянии десяти шагов от твоей палатки, становилось как-то не по себе.

– Ладно, посмотрим… Ложись. Тебе тоже нужно отдохнуть, – проворчала я.

Чтобы лучше его согреть, мы устроились по оба бока от Самира, согревая беднягу своим теплом. Постепенно он стал приходить в себя. Его дыхание становилось ровнее. Кожа порозовела. И я почти успокоилась, решив, что теперь он точно выживет.

Горский привстал, опираясь на руку. Что бы он не говорил, а о парне он переживал не меньше моего. Заметив, что я не сплю, вздернул бровь:

– Что?

– Миш… А если бы я не смогла идти дальше, ты бы ушёл без меня?

Он замер. Вздохнул. Здесь на самом деле мог прозвучать любой ответ. А еще Гор мог попросту отмахнуться от моего вопроса. Но он закатил глаза и ответил без всякого пафоса:

– Нет. И ты это знаешь.

Сердце болезненно сжалось.

– Потому что любишь?

Он улыбнулся.

– И поэтому тоже.

Я приподнялась на локте, с трудом скрывая непонятно откуда взявшееся возмущение:

– А почему еще?!

– Потому что ты мой клиент. Смысл в том, что взойти должен он, а не я.

Логично. Но вариант, в котором фигурировала любовь, казался мне гораздо более предпочтительным. Я невольно надула губы. Горский фыркнул. Самир между нами что-то невнятно прошептал и снова провалился в полудрёму. Мы замолчали, чтобы его не тревожить. В палатке становилось теплее, примус потрескивал, постепенно мы с Мишей забылись тревожным сном.