– Давление стабильнее.

– Лёгкие отвечают.

– Газообмен улучшается…

Эти фразы я складывала в голове, как драгоценные камешки, и носила с собой целый день. Иногда доставала по одному, вертела перед глазами, чтобы не сойти с ума.

На третьи сутки врач сказал:

– Сегодня попробуем снизить поддержку.

Я не сразу поняла.

– В смысле… снизить?

– В прямом. Он справляется. Значит, будем отлучать от аппарата.

Процесс этот был не одномоментным. Сначала уменьшали давление подачи кислорода, давая лёгким работать самим. Следили за каждым вдохом, за каждой циферкой на экране. Я сидела рядом, не замечая, что и мое дыхание полностью подчиняется дыханию Горского.

Когда аппарат, наконец, отключили полностью, мне показалось, что воздух в палате изменился. Стал свежей, вкусней, насыщенней!

– Кто у нас молодец? – радовался врач. – А я говорил вам!

Я растерянно кивнула. Потому что говорил, да.

Уже на следующий день Мишу стали выводить из комы. Хотелось бы, чтобы тут все прошло как в кино. Бах – и он открыл глаза, но нет. Все происходило опять же поэтапно и осторожно. Сначала снизили дозу препаратов, дождались реакции…

– Он может быть дезориентирован. Может не сразу вас узнать. Может испугаться, – предупредили меня.

Я кивала, хотя к тому моменту перечитала уже столько литературы о том, как это происходит, что ни в каких предупреждениях не нуждалась. Мне было всё равно. Пусть не узнает. Я дождусь, когда память к нему вернется.

Когда я зашла в палату, он уже был на грани между двумя мирами. Веки дрогнули. Раз. Второй. Я замерла.

– Миш! – окликнула его негромко, но настойчиво. – Я здесь. С тобой. Ничего не бойся.

Он задышал глубже. И вдруг открыл глаза. Серые. Немного мутные. Совершенно живые и осмысленные… Горский слегка нахмурился, будто он пытался вспомнить, где находится. Настраиваясь чуть ли не на самое худшее, я почему-то оказалась совершенно не готовой к тому, что он меня сходу узнает. Растерялась страшно!

– Кира… – выдохнул он хрипло, почти беззвучно.

Меня накрыло. Я физически не удержалась – опустилась на колени рядом с кроватью, уткнулась лбом в его руку и дала волю слезам.

– Да, Миш. Это я. Все время я. Куда я денусь? – повторяла, цепляясь за него, как за единственный ориентир во вселенной. Он слабо сжал мои пальцы. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно, чтобы мир окончательно встал на место.

– Не… дошёл… – пробормотал он взволнованно.

– Ну почему же? Мы вместе.

Он попытался что-то сказать, но я накрыла его губы пальцами:

– Тс-с. Потом. Всё потом. Ты вернулся – и это главное.

Миша действительно был еще слишком слаб для осмысленного разговора. Ему предстоял долгий путь. Восстановление, реабилитация. Страх… Я слишком хорошо знала Гора, и не питала иллюзий, что восстановление дастся ему легко. В конце концов, на данный момент он был безработный сбитый летчик. И толку, что так считал только он сам? У Миши на наше возвращение было громадье планов, которые теперь ему придется отложить. И я надеялась лишь на то, что моя беременность не вгонит его в еще большую фрустрацию и тревогу.

Я осторожно коснулась живота. Нет… У нас не было вариантов не справиться. Все обязательно получится – не может не получиться, когда тут наметился такой стимул. Не то чтобы я в себе сомневалась…

Окончательно успокоившись, я вернулась к себе. У Горского была своя борьба, а у меня своя. Ему нужно было поправиться. А мне – сохранить нашего малыша. Раз уж ему стало лучше, бессмысленно было сидеть в неудобной позе под дверью реанимации. Теперь я могла подумать и о себе.

Гор

Киру я узнал сразу, хотя потом врачи пытались мне объяснить, что забывчивость после всего случившегося – дело нормальное. В чем-то память действительно буксовала. Даже то, что я предпочел бы забыть, день и ночь стояло перед глазами. Ветер. Холод. Пурга…

Что я испытал, очнувшись? Вовсе не облегчение. И даже не страх.

Первой мыслью было: «О, нет! Я всё испортил!».

Я знал, что она была близко. Знал, что ей хватило бы сил – тяга у нее в тот день была весьма неплохая. И даже в полубреду, едва живой, я понимал, что если она развернулась, значит, это из-за меня. Ничто другое не смогло бы её остановить.

Я подвёл свою женщину. Стал слабым звеном. Кто бы мог подумать?

Плохо помня, как мы спускались, я, тем не менее, отчетливо понимал, какая мысль не дала мне сдаться, когда стало так плохо, что смерть показалась не таким уж дерьмовым выходом – мысль о том, что в этом случае жертва Киры окажется совершенно напрасной. И тогда зачем это все?

И я шел. Хотя тело не слушалось. Оно предавало. Руки были ватными, ноги – тяжелыми, как свинец, дыхание – почти невозможным. Я, который самоуверенно полагал, что может рассчитывать на своё тело, внезапно оказался в нём заперт. И вам не передать, как это пугало и злило… Я злился на себя. На дурацкую непреодолимую слабость. На лёгкие, которые не справились. На то, что позволил себе думать «ещё немного, и мы это сделаем». На профессиональную самоуверенность, которую считал своей сильной стороной, а теперь...

Короче, я уже ни в чем не был уверен. Если смерти я не боялся, видя ее слишком близко, чтобы романтизировать, но и слишком часто, чтобы испугаться по-настоящему, то жизни после… О, да.

– Ой, а ты чего так рано проснулся?

Я резко обернулся. Кира пробиралась ко мне в палату, удерживая в обеих руках по высокому стаканчику с кофе, а подмышкой – букет цветов. Я тупо уставился на разноцветные… Я даже не знал их названия. Ромашки?

– Цветы? Мне?

– А что, это как-то унижает твое мужское достоинство? – сморщила нос Махова. Я хмыкнул и тут же сильно закашлялся. – Тщ-щ-щ… Лучше? Не торопись.

– Дай попить… – я притянул к губам стаканчик и сделал большой глоток. – Фу, это что?

– Безалкогольный глинтвейн.

– Я думал, кофе! Кхе-кхе.

– Тебе нельзя! – воспротивилась Кира.

– Угу, – будучи слабым, как котенок, я все же исхитрился забрать и ее стакан. Пригубил в надежде, что уж себя Кира точно побалует чем-то вкусным, но в ее стакане было то же дикое пойло, что в моем.

– Решила тебя поддержать, – развела руками.

Я, устав как пес от элементарных движений, откинулся на подушки. Кира устроилась на своем неудобном стуле. Взяла меня за руку. Мы замолчали.

– Слушай, а какое сегодня число?

– Второе.

– С ума сойти! Я столько времени провел в отключке… А как ты меня перевезла?

Я достал невидимый калькулятор и приготовился считать, прекрасно отдавая себе отчет, что, вполне возможно, мне не хватит жизни, чтобы с ней расплатиться.

– Как-как, на самолете. В Пакистане не было нужного оборудования. Грех было не воспользоваться хоть одним из бесчисленных предложений о помощи, которые в те дни сыпались на меня буквально со всех сторон. Ты, кстати, в курсе, какой вокруг нашего восхождения подняли шум?

– Еще бы. Я такой рекорд обломал.

– Ну, обломал и обломал.

Легкость в голосе Киры говорила о том, что она была вполне искренней. А я хоть убей не мог этого понять. В смысле – ну?! Она же не надеялась когда-нибудь это повторить? Такой шанс человеку выпадает раз в жизни! Чтобы и физические кондиции, и погода, и команда сошлись… Да нет. Тут и единожды это, считай, чудо. А дважды…

Не успев додумать эту мысль, я отвлекся на легкое прикосновение ее пальчиков к моему лбу.

– Не хмурься. Морщины будут, – шепнула, потираясь щекой о мою руку. Я машинально зарылся пальцами в ее волосы.

– Осторожно. Они у меня стали зверски сыпаться.

– Это все высота.

– Да…

Опять замолчали. Хотя… Боже, мне столько всего ей нужно было сказать. Навести порядок в собственной жизни. Встать на ноги. Ну, ладно… До этого еще было далеко. Но хоть почву под ними почувствовать! А нет… Я только и мог, что думать о том, как много времени уйдет на восстановление, и как сильно это меня отбросит вниз по социальной лестнице.