Сморгнув слезы и запрещая себе… запрещая! – распускать сопли, я перевела взгляд на о чем-то быстро-быстро переговаривающихся врачей.

– Что? – дернула портера за край куртки. – Рахим, о чем он тебя спрашивал?

– Обычный опрос, Кира. Не волнуйся. Им нужно знать, какая была высота, как быстро ухудшилось его состояние, был ли кашель, мокрота… И все такое.

– М-м-м…

– Какие он, говоришь, употреблял таблетки?

Называю.

Врач хмурится, качает головой. Да ладно тебе! Если бы не они, Гор бы там и остался. Это нормальная практика. Стандартная, я бы даже сказала.

Следом был еще один вопрос. Рахим бросил на меня чуть смущенный взгляд. И стал о чем-то экспрессивно рассказывать доктору. На что тот еще сильнее нахмурился.

– Он, оказывается, о вас не слышал!

– Ясно. А рожу кривит чего?

– Так такая нагрузка на организм! Он как понял, что это ваш четырнадцатый восьмитысячник едва ли не за два месяца, так и начал ругаться.

– Аа-а-а, поняла, – вздохнула я, растирая виски.

– Доктор Сахиб говорит, что вам тоже нужно пройти обследование.

– Обязательно. Как только вытащим Гора.

Рентген Горскому сделала прямо там, в Скарду. Врач показал мне снимок, будто я могла что-то понять. Тыкал пальцем, приговаривая на своем, который мне почти синхронно переводил Рахим:

– Вот здесь – затемнения. Это может быть отёк. А может быть пневмония. Иногда одно маскируется под другое или идёт вместе.

Я кивнула, дескать, ясно.

– А дальше что? Он же поправится? Главное мы сделали – спустили Горского вниз.

– Да, но очень похоже, что отек уже дал осложнения.

Осложнения.

Мне хотелось кричать, но одно я знала точно – нельзя мешать врачам делать их работу. Если бы я впала в истерику, это никому бы не помогло.

А дальше всё решилось быстро. Гора более-менее стабилизировали и отправили сразу в Исламабад, где уровень медицины был на порядок выше. В машине скорой по дороге к аэродрому случилось маленькое чудо. Миша открыл глаза и даже попытался мне что-то сказать. Я наклонилась к нему, как безумная, ловя каждое движение губ. Но он выдохнул только:

– Ты…

– Да я… Я здесь. Рядом. Все будет хорошо, родной. Ты в безопасности.

– А… как же…

Не договорил. Но я и без этого поняла, о чем он хотел спросить.

– Это неважно, Миш… Это так неважно! Ты только живи, хорошо?

Горский выключился. Я так и не узнала, понял ли он, что я хотела до него донести. А потом, кажется, и сама отрубилась. Силы меня покинули. Очнулась уже в Исламабаде, а как будто в другом измерении. Нас встречали тепло, яркий свет, английская речь… И карета скорой. До госпиталя домчались быстро. Горского забрали в приёмный покой. Со мной же не церемонились, перед носом закрыв дверь в реанимацию.

Спустя вечность, а на самом деле минут через сорок, ко мне вышел врач-реаниматолог.

– Состояние тяжёлое. Прямо сейчас он получает кислород и препараты для снижения давления в лёгочной артерии. Также мы взяли анализы, чтобы исключить легочную инфекцию. Если будут признаки воспаления, начнём давать антибиотики. Если станет хуже – переведём на неинвазивную вентиляцию, а при необходимости – на ИВЛ. Вы – настоящая героиня.

Пожилой врач так быстро переключился с темы на тему, что мой измученный мозг на какое-то время подвис.

– Героиня? – растерянно повторила я.

– Вы отказались от рекорда, который превратил бы вас в легенду при жизни, чтобы спасти человека.

– А-а-а, – с моих губ сорвался глупый смешок. – Нет, все не так… Это он меня спас. Я даже жизнь не любила раньше, а теперь люблю… И жизнь, и его. Понимаете?

Понятия не имею, почему мне захотелось поговорить о таком с посторонним, по сути, человеком. Скорее всего, мне действительно не хотелось, чтобы обо мне думали лучше, чем есть. Они же не понимали… Я выбирала не между восхождением и Горским. Я выбирала между жизнью и смертью. То есть у меня и не было выбора. Если бы я не вернулась, он бы погиб, и тогда я бы тоже не выжила.

– В любом случае, вы все сделали правильно.

Простая фраза. Но она пробила броню… Я всхлипнула, села прямо на пол и горько расплакалась. Слёзы текли некрасиво, с хрипами, с судорожными вдохами, от которых тянуло в груди. Я уткнулась лбом в колени, чувствуя холод плитки, и позволила себе развалиться.

Перед глазами стоял склон. Яркий костюм Горского на фоне белизны. Его неподвижная фигура. Этот ужас, когда я пыталась понять – он просто отдыхает или… Сейчас страшно представить, что было бы, если бы я шла не оглядываясь. Если бы послушала не сердце, а голос амбиций.

– Ну что вы? Все позади.

Да! Именно поэтому я и расплакалась, отпустив себя… Ведь до этого момента я была в режиме выживания. Там не было места чувствам. Только хладнокровие и контроль. Здесь же, в этом стерильном коридоре, ответственность за жизнь Горского перекинулась с моих плеч на плечи врачей. От меня больше ничего не зависело. И я могла побыть хоть секунду слабой.

Я подняла голову, вытерла лицо рукавом, совершенно не заботясь о том, как выгляжу. От привычки держать лицо в любой ситуации ничего не осталось. Сейчас я была просто женщиной, которая почти потеряла любимого человека. Нет… Которая все еще могла его потерять!

Как же странно всё повернулось. Я ехала в Каракорум, чтобы что-то кому-то доказать. А в итоге мне стало плевать на весь мир… И одного хотелось – чтобы Гор просто открыл глаза. Чтобы снова посмотрел на меня своим чуть ироничным, спокойным взглядом профи, знающего себе цену. Чтобы сказал… Что угодно. Вообще без разницы!

Если в глазах всего мира это делало меня лузершей – что ж. Я-то знала, что выиграла по жизни. Дело оставалось за малым – сохранить, уберечь свой приз, во что бы то ни стало.

– Доктор, спасите его. Пожалуйста, – всхлипнула я, поднимаясь, придерживаясь за стену.

– Мы делаем все, что нужно.

Именно поэтому, как мне потом объяснили, спустя два часа Горского ввели в медицинскую кому. Я понимала, что это необходимость. Умом, да… Но что я переживала в душе – врагу не пожелаю.

– Мисс… Мисс…

– М-м-м?

– К госпиталю начинают прибывать журналисты. Вы выйдете к ним?

– Нет, – я растерла лицо. – А впрочем…

Не знаю, откуда я взяла силы, но я вышла на крыльцо. Даже много лет спустя я не смогла заставить себя глянуть съемки с той импровизированной пресс-конференции. Но она отпечаталась в памяти. Я, так и не удосужившаяся помыться после многодневного восхождения, крикливые репортеры…

– Кира, вы прервали восхождение из-за болезни гида! Что вы чувствуете, проделав такой путь и оставшись ни с чем?

– Я не считаю, что осталась ни с чем. Ни одна жизнь не стоит рекорда. Тем более жизнь любимого человека.

– Значит, слухи о том, что вы встречаетесь, правда?

– У нас с Мишей случилась большая любовь. И я стою здесь исключительно для того, чтобы попросить всех, кто меня слышит, молиться о его здоровье. Чтобы у нашей любви было продолжение.

– Все настолько плохо?

– Какие прогнозы? – орали со всех сторон.

– Он сильный. И он со всем справится. Всегда справлялся… – улыбнулась я. – Помолитесь, пожалуйста, – попросила, отступая.

Не знаю, было ли это правильно или нет. Просто я в очередной раз слушала голос сердца. Вернувшись под дверь реанимации, увидела Пембу. Такие милые… Они отработали свой контракт, но все равно оставались рядом.

– Доставили ваши вещи. Вот. Телефон. Я подумал, тебе может понадобиться.

Растерянно кивнув, я машинально нажала на кнопку питания. Экран мигнул. Надо же – даже зарядили! Посыпались уведомления о пропущенных вызовах, сообщения, голосовые… Десятки уведомлений… Нет. Сотни. Команда. Друзья. Знакомые. Люди, которых я не видела годами. И те, кто знал меня только по заголовкам в СМИ. Все вдруг стали специалистами по высотной медицине.

«Нужно срочно в Европу».

«Пакистан – не место для таких случаев».

«Не дай им его угробить».

«У меня есть контакт клиники в Германии».