Вчерашние эмоциональные качели — от страха за свою жизнь и жизнь Эммы через боевой азарт, изумление от неожиданной экскурсии домой, полное непонимание произошедшего со мной в том мире, и до смеси торжества и облегчения при виде пойманного Яковлева, да ещё и полноценный после того отдых обеспечили нам обоим прямо-таки невероятную работоспособность. Эмма появилась в институте ближе к обеду, и до того, как явился жандарм из секретного отделения сказать тёзке, что его просит к себе в кабинет госпожа Кошельная, мы успели написать очень даже немало, к тому же большую часть вообще набело.
Да уж, наше с Эммой любовное гнёздышко чёртовы латыши разорили, так разорили… Диван оставалось только снести на помойку, как и столик, такая же участь ждала тумбочку, торшер и часть ковриков. Ночник и вешалка, как ни странно, не пострадали. С уборной было сложнее — внутри всё сохранилось, но дверь теперь придётся менять вместе с косяком. Ещё дворянину Елисееву пришлось смириться с потерей галстука и носков — Эмма сказала, что они пришли в полную негодность, и она их уже выкинула. Тёзку это, впрочем, не так и опечалило, а вот тому, что не пострадала его шляпа, он обрадовался. Оптимистично звучали и слова Эммы о том, что Кривулин обещал управиться за три-четыре дня, но, признаюсь, видеть такой погром в комнатке, где нам довелось пережить столько приятного, было что мне, что тёзке в тягость, и когда Эмма предложила вместе отобедать в столовой, мы немедля согласились.
— Ты потом опять за записи Хвалынцева засядешь? — спросила она за обедом.
— Да, — просто ответил тёзка.
— А я к Чадскому, — недовольно поморщилась Эмма. — Юлия Дмитриевна сегодня не пришла, и на квартиру ей не могу по телефону дозвониться. Хоть она и шпионит за мной, службу свою знать и исполнять должна, вот пусть теперь Чадский её ищет!
Так… Вот что для нас с тёзкой будет лучше — если неприятную правду про свою помощницу Эмма узнает от нас или от Чадского? В принципе, я уже был не против посчитать, что можно с Эммой и поделиться, но дворянин Елисеев напомнил, что Денневитц так и не отменял приказа не говорить ей о помощнице. Немного подумав, я всё же принял тёзкину сторону — узнав много нового и интересного о Волосовой, Эмма почти наверняка в разговоре с ротмистром это своё знание скрыть не сможет, и тогда неприятности могут прилететь не только одному коллежскому регистратору, но и ей тоже, а доводить до такого не хотелось бы. Не хотелось, однако, и проверять на практике, насколько тактично сообщит ей Чадский эту новость, поэтому мы решили как-то Эмму подготовить.
— Боюсь, ничего хорошего ты от Чадского не услышишь, — тихо сказал я и добавил: — Но я тебе ничего не говорил.
— Вот так, стало быть… — Эмма, похоже, что-то сообразила. — Ладно, спасибо и на том… А когда мы снова к тебе пойдём? — перешла она на едва слышный шёпот.
Да, неистребимое женское любопытство нашло себе другой выход, для нас с тёзкой даже более приемлемый — пусть лучше Эмма с нетерпением ждёт второго путешествия между мирами, чем дуется на нас из-за сохранения служебной тайны.
— Ты же сама понимаешь, что только после ремонта в твоей комнате, — ответил я. — В первую ночь после, — внёс я уточнение.
С пониманием у Эммы обнаружился полный порядок, вопрос сняли, и после обеда она отбыла домой, а мы вернулись к работе.
День закончили с успехом, пусть и не особо оглушительным, но вполне себе заметным — все записи Хвалынцева свели, наконец, в единый текст, как следует его отредактировали и определились с планом заполнения логических в нём пробелов, составив себе практически полное представление о той работе, что нам ещё предстоит. Стоит ли удивляться тому прекрасному расположению духа, в котором мы с дворянином Елисеевым вернулись в Кремль?
Прибавил нам хорошего настроения и Денневитц, объявив тёзке, что завтра тот в институт не идёт, а участвует в допросах. Что ж, и правда, пора с «эпохой Яковлева» заканчивать. Порадовал Карл Фёдорович и другими новостями. Шофёра налётчиков-латышей взять, правда, не удалось, сопротивлялся он настолько отчаянно, что полицейским пришлось его застрелить, зато хозяев неприметного дома в подмосковной Лосиноостровской, немолодую супружескую пару, взяли, что называется, без шума и пыли, как тихо и аккуратно взяли и Волосову. Непонятно зачем, вскользь и без конкретики, упомянул тёзкин шеф и о неких успехах военных контрразведчиков, не без его наводки, надо полагать, достигнутых.
…Допрос Яковлева начался с заключения устной сделки, главным выгодоприобретателем в которой стал Денневитц. В обмен на полную откровенность он своим честным словом гарантировал Яковлеву жизнь и туманно обещал ещё какие-то так конкретно и не названные блага в зависимости от удовлетворённости ответами на свои вопросы, Яковлев проявил правильное понимание действительности и условия сделки принял без оговорок.
Такой конструктивный настрой обеих сторон обеспечил и высокую скорость передачи и усвоения информации, и её качество — до конца допроса тёзка так ни разу и не отфиксировал лжи в ответах Яковлева. Правда, допрос опять пришлось прекратить из-за жалоб бывшего одесского афериста и вмешательства врача. История бегства Яковлева из России, его скитаний по миру и вовлечения в работу британской разведки сама по себе звучала очень увлекательно, и вполне тянула, после соответствующей редактуры, естественно, на занимательный авантюрный роман, но записи, сделанные Денневитцем и Воронковым, пойдут потом уж всяко не в издательства. Во всяком случае, после допроса Карл Фёдорович забрал все эти записи себе и оперативно убыл не то к начальству, не то к смежникам, передав ведение остальных допросов Воронкову с дворянином Елисеевым.
Допросить некоего Яна Артуровича Верниекса не удалось — тёзка подстрелил его так неудачно (или удачно, как посмотреть), что тот, по словам врача, не сможет разговаривать ещё долго. Но у нас были ещё Волосова и супруги Хожие…
Не знаю, что и как представлял себе перед допросом Волосовой Воронков, а вот тёзка по итогам состоявшегося мероприятия испытал глубокое разочарование. Он почему-то ожидал историю если и не в духе яковлевской, то хотя бы полную тайных страстей и изощрённого коварства, а пришлось выслушивать переживания невеликого ума и весьма посредственного, по дворянским, конечно, понятиям, воспитания дамочки, изобиженной на то, что никто её, такую всю из себя замечательную и утончённую, не любит и не ценит. Впрочем, слово «никто» тут надо заменить на «Эмма Витольдовна» и дальше всё станет понятно. А ещё госпожа Волосова почему-то считала, что Яковлев, который для неё был Василием Константиновичем Кернером, хотя жил в Москве по паспорту на имя Василия же, но Николаевича и вообще Кривицкого, в неё влюблён и уже совсем скоро сделает ей предложение, что тоже помогло Яковлеву завербовать помощницу Эммы за очень даже небольшую денежку. Вот уж действительно, талант не пропьёшь, а аферистом Яковлев, как видно, был и вправду талантливым…
А вот потратиться на Варлама Дмитриевича и Алевтину Семёновну Хожих Яковлеву пришлось уже куда более серьёзно, однако же и интересовали их только деньги, иных мотивов там не наблюдалось, как не наблюдалось и каких-либо моральных ограничений на способы получения заветных бумажек с портретами императоров и императриц. Изворачиваться и лгать Хожие старались изо всех сил, но дворянин Елисеев не дал им ни единого шанса на успех в столь неблаговидном деле, а титулярный советник Воронков этим в полной мере воспользовался. Не сказать, что узнал сыщик что-то прямо уж очень ценное, но пытаться оспорить в суде добытые им доказательства и признания не рискнёт теперь ни один адвокат.
По-настоящему ценные сведения повалили в следующие три дня. Яковлев на допросах наговорил столько интересного, что после первого дня Денневитц приходил в тюремную больницу со стенографистом, и после каждого допроса они с Воронковым развивали бурную деятельность — Карл Фёдорович отправлялся в очередное турне по высоким кабинетам, а Дмитрий Антонович добавлял работы полицейским и жандармам, и не только московским. Похоже, тайная работа британцев в России скоро столкнётся с неожиданно большим количеством проблем… Ну и ладно, вот уж не жалко.
