Отдам Эмме должное, одного замечания ей хватило, и до конца нашей встречи поводов для недовольства она больше не давала. Да и не до тех поводов подруге и было — оставшееся у нас время мы провели в самых безумных удовольствиях. Оставалось только надеяться, что этого заряда нам хватит до следующей встречи.
Обратный путь мы с дворянином Елисеевым провели в задумчивости — уж не знаю, о чём думал он, а я в мыслях своих всё ещё был с Эммой. Да, вот же положеньице сложилось, никому не пожелаешь… Уже на самом подъезде к Кремлю тёзка спросил, может, ему стоит вообще не проявляться отдельно на наших с Эммой встречах, мол, всё равно же телом положенные удовольствия получает. Я поинтересовался, долго ли он так выдержит, без того, чтобы ощущать процесс не только физически, но и душевно, напомнил, что так он уподобит полноценный секс банальному рукоблудию, внятного ответа не дождался и постановил на такое ненужное самопожертвование не соглашаться. Тёзка, впрочем, и сам особо не настаивал, всё же прекрасно понимает.
Доложив Денневитцу об итогах бесед с Кривулиным и Чадским, дворянин Елисеев немедля столкнулся с очередным доказательством полной непредсказуемости траектории полёта начальственной мысли — Карл Фёдорович вывалил на тёзку известие о том, что опыты с автомобильной телепортацией не отменяются, и товарищу придётся совмещать их с усиленной подготовкой к экзаменам. Видимо, надворный советник и сам понимал, что сочетается изложенное им вчера с этим новым распоряжением как-то не сильно хорошо, потому что снизошёл до объяснения этакого выверта — по его словам, программа опытов была утверждена уже раньше, а в процессе выдвижения требования об ускорении получения зауряд-чиновником Елисеевым классного чина о необходимости некоторой её корректировки просто забыли. В итоге у Денневитца в отношении тёзки имеются две утверждённых наверху программы, а что между собой они не шибко согласуются, никого на том самом верху не волнует. Мелькнула у меня мыслишка, что если кто тут что-то и забыл, то это начальство пропустило приём таблеток от жадности, но вот поди теперь, проверь…
Семинарский доклад об особенностях организации уголовного процесса в чрезвычайных обстоятельствах, за написанием которого дворянином Елисеевым я поначалу честно пытался наблюдать, быстро вызвал у меня беспросветную тоску, и я снова углубился в размышления. Мысли мои, однако, тоже были совсем не радостными.
Как ни странно, большее расстройство я сегодня испытал не от выходки Эммы, а от непомерной жадности начальства. Как-то быстро они привыкли к тому, что зауряд-чиновник Елисеев — человек исключительно полезный, а вот к необходимости использовать столь полезного человека с должной заботой о сохранении его умственных и телесных сил, привыкнуть не могут, а скорее, не хотят. Ну или для них просто не так оно и важно. Впрочем, начальство, оно везде такое, и если что тут могло послужить утешением, и то не шибко большим, так это то, что такое вопиющее пренебрежение к заботе о подчинённом проявил не Денневитц, а кто-то повыше — или генерал Дашевич, или даже не знаю кто ещё. И боюсь, пока неуловимый Яковлев не напомнит тёзкиным начальникам, что дворянина Елисеева надо как минимум беречь, сами они не сразу и сообразят, что холить, лелеять и уж всяко не перегружать названного дворянина необходимо тоже. Ну, не сообразят, так попробую что-нибудь измыслить, чтобы их к такому верному выводу подтолкнуть. Беда тут в том, что это самое напоминание со стороны Яковлева имеет все шансы оказаться опасным для жизни и здоровья всё того же дворянина, да и для моего существования тоже.
…Ольга приехала в Москву на четвёртый день стараний младшего брата в угрызении гранита науки. О грядущем прибытии сестры, как и о цели её прибытия зауряд-чиновник Елисеев уведомил начальство заблаговременно, так что встретили госпожу Улитину не то чтобы прям уж по высшему разряду, но всё равно очень даже неплохо — привезли в гостиницу Михайловского института, где Ольга поселилась вместе со служанкой. А что, удобно же, никуда ехать не надо, пройтись через институтский двор, и всё. Что ей сказали относительно того, что брат её не встретил, мы с тёзкой не знаем, но позвонила она ему сразу и какого-то волнения в голосе сестры дворянин Елисеев не обнаружил. Но удивилась, это да.
Встретились брат и сестра уже через два дня, и встреча эта произошла, как нетрудно было бы предсказать, в кабинете госпожи Кошельной. В очередной раз я поразился тёзкиному самообладанию — сеанс обмена удовольствиями с Эммой сегодня почти наверняка накрывался медным тазом, и как дворянин Елисеев это воспринимал, вопросов, полагаю, нет, так что некоторое недовольство сестрой было с его стороны более чем оправданным, но это самое недовольство он не то что не показывал, но и в самом себе старательно и даже успешно глушил. Понятно, его так воспитали, но без соответствующих задатков самого тёзки любое воспитание, хоть строгое, хоть разумное, хоть ещё какое, оказалось бы тут бессильным. Зато называть Эмму по имени-отчеству и на вы тёзке удавалось легко и просто, как будто они всегда именно так и общались, тут воспитание как раз пригодилось. Впрочем, Эмма и сама вела себя так же, и у неё оно тоже выходило вполне естественно.
Выяснилось, что освидетельствовать Ольгу на предмет готовности к обучению Эмма уже успела, как успела и ту самую готовность у госпожи Улитиной Ольги Михайловны установить. По словам Эммы, при том, что способности тёзкиной сестры безусловно относятся к низшему уровню целительства, она могла научиться исцелять лёгкие ранения, без нахождения инородных тел в ране, и не самые тяжёлые инфекции, как и облегчать состояние больных и раненых при более опасных повреждениях и заболеваниях. Ясное дело, в паре с этим шла и способность правильно диагностировать характер и степень болезней и ран. С известной осторожностью не исключала Эмма и того, что в ходе обучения у Ольги выявятся и какие-то иные способности или индивидуальные особенности их проявления.
Как в своё время дворянина Елисеева, так и сейчас его сестру Эмма Витольдовна нагрузила необходимостью изучения азов анатомии, физиологии и медицины, благо в институтской библиотеке книг на эти темы более чем хватало, и теперь занятия с наставницей Ольга чередовала с внимательным чтением и выпиской к себе в тетрадь того, что считала наиболее важным. Собственно, когда дворянин Елисеев зашёл к Эмме, она как раз проверяла, что её ученица посчитала самым важным из вчерашнего чтения.
Ради встречи родных Эмма объявила перерыв, и тёзка с сестрой отправился в столовую попить чаю, поскольку времени до обеда оставалось ещё немало.
— Надо же, я почему-то думала, меня будет учить строгая дама, — выслушав объяснения брата о грядущих переменах в его жизни и выразив полный восторг по такому поводу, Ольга принялась делиться своими впечатлениями. — А Эмма Витольдовна такая добрая и милая! Но требовательная, этого у неё не отнимешь…
— Есть такое, — согласился дворянин Елисеев. — Когда ты начнёшь практиковаться, требовательности ещё прибавится, — пообещал он сестре.
— Куда уж прибавляться-то? — удивилась та. — И так вон читать столько заставила! Тебя она тоже так драконила?
Тёзка хотел было отделаться простым односложным согласием, но что-то его удержало, и он принялся расспрашивать сестру, что именно, как она выразилась, заставила Эмма её читать. Тут и выяснилось, что Ольге приходится изучать заметно больше теории, чем доставалось самому дворянину Елисееву в его ученичестве у госпожи Кошельной. А ведь в женских гимназиях начальные знания по медицине дают примерно в тех же объёмах, что тёзка изучал в кадетском корпусе, то есть база у него с сестрой почти одинаковая. И с чего бы это, спрашивается, Эмма впала в такой преподавательский раж?
Вопрос этот, понятное дело, задавать сестре тёзка не стал ввиду явной бесполезности такого дела, а Эмме задать не успел, потому что уже вскорости ответ неожиданно нашёлся в кабинете директора, куда дворянин Елисеев отправился, проводив сестру обратно к госпоже Кошельной.
