После этого дня один из соседей по бараку во время работы сказал Фомину: «А твой дружок, которого расстреляли, все одно не жилец был. Больше недели не вытянул бы, а так смертушку себе облегчил».

Фомин спорить не стал, хотя думал насчет Борькиного поступка совсем иначе.

Их освободили танкисты корпуса генерала Руссиянова. Впервые, с тех пор как началась война, Володька Фомин, да и не только он один, видел вокруг себя столько своих танков. Наших! Впервые видел погоны и сначала подумал, что это принадлежность танкистской формы, но потом оказалось, что вся Красная Армия теперь в погонах.

Младшего лейтенанта, командира танкового взвода, чуть не задушили в объятиях и чего только у него не выспрашивали, потому как хотелось знать обо всем. Танкисты угощали табаком и сухарями.

— На, парень, бери, ешь. Ты ж совсем доходяга, — говорил танкист из командирского экипажа, протягивая целую жменю сухарей, настоящих, ржаных, без опилок и бумаги.

Младший лейтенант, запыхавшийся и порядком помятый, опять влез на броню.

— Товарищи освобожденные граждане! — крикнул он и выждал, пока все утихнут. — Товарищи! Вами скоро займутся комендантские и санитарные подразделения, отмоют, накормят, окажут медицинскую помощь. Они скоро будут здесь. Я по рации доложил о вас командованию. Смотрите только, чтоб среди вас не нашли убежище пособники фашистов, власовцы, полицаи и другая всякая сволочь! Есть тут такие?

Освобожденные возмущенно загудели.

— Значит, будем считать, что нет. А в остальном — другие разберутся.

Танки ушли на запад.

Донбасс стоил войскам Красной Армии большой крови. Ожидание немецкого удара под Курском заставило Ставку перекачивать пока еще не очень большие резервы туда, и на другие фронты доставалось много меньше. Особенно южным, которые находились на тех же коммуникационных линиях, что и войска под Курском и Белгородом. Само собой получилось, что южные соседи стали у Ставки Верховного на этот период чем-то вроде пасынков — у них по пути следования шустрые соседи отхватывали даже то, что им и не причиталось.

Один из таких «захватов» в пользу вновь создаваемого Степного фронта косвенно повлиял на судьбу Владимира Фомина, к тому времени вступившего в ряды Красной Армии и проходившего обучение в запасном полку. Обучение было простым, в объеме ускоренной сержантской школы с трехмесячным курсом и кормежкой по тыловой норме, где к шестистам граммам хлеба полагался какой-нибудь овощной суп, чай, двадцать граммов сахара и мыло — целый кусок в двести граммов весом в личное пользование, и, кроме того, при выходах в баню давали еще мыло — на коллективную помывку, а потому двухсотграммовый кусок служил продуктом обмена с местным населением. Не бог весть что на него можно было выменять, но и то, что Фомин получал теперь, казалось сказочным достоянием, изобилием по сравнению с лагерным существованием при немцах.

Уже потом, когда ему довелось эвакуировать наших пленных из лагеря смерти Майданека, под Люблином, он понял, что прошел не все круги ада. Там и носилок не требовалось. Любой живой скелет можно было тащить на руках одному — взрослые люди весили по сорок килограммов и меньше. Бараки Майданека, печи, камеры и то, что эта жуткая машина сделала с людьми, заставляли страдать физически. Но то было почти через год, а в Славянске, в полковой школе, Фомину думалось, что выбрался он из самого страшного места на земле, и он старался изо всех сил учиться лучше, чтоб попасть на фронт, где на равных, с оружием в руках, покажет всю силу своей ненависти к фашистам.

От зари до зари шла учеба. Окапывались, разбирали и собирали винтовку и пулемет, швыряли деревянные гранаты, ходили в караулы. Охранять особенно ничего не надо было, но постов в полку было раза в три больше, чем в любой строевой части. Так было сделано, чтоб одновременно обучить большее количество. Все понимали, что охрана конного парка полка — дело совсем бутафорское, потому что не только лошади, но и гнилой уздечки в полку не числилось, но зато пост был — развалины старого пакгауза, на стене которого досужие и мающиеся бездельем часовые только и знали, что выписывали карандашами, штыками, ножами разные изречения насчет того, что, к примеру, часовой — это труп, завернутый в тулуп, или что бог создал любовь и дружбу, а черт — караульную службу.

Как раз на этом бутафорском посту и заболел Фомин. Малярия свалила так, что разводящий со сменой тащили его на себе — он потерял сознание. Пришел в себя только в лазарете и из-за привязавшейся не ко времени болячки пропустил свой выпуск, и как раз в это время фронту недодали два медсанбата — именно их и «перехватил» по дороге санупр Степного фронта, заручившись разрешением заместителя Верховного. Жаловаться было некому, и, пораскинув умом, начсанупра Юго-Западного фронта генерала Малиновского решил пополняться за счет собственных резервов и наладить обучение младшего медперсонала у себя. Так появилась школа в Россоши, куда и попал на учебу отставший от выпуска из запасного полка рядовой Фомин.

На войне не выбирают где служить, и Фомин снова учился, и опять по сокращенной, на этот раз фельдшерской программе. Отучившись, он получил, как единственный в выпуске отличник, в порядке исключения вместо сержанта звание старшины и был направлен в сто пятьдесят пятый санпоезд и с ним прошел через Запорожье, Кривой Рог и до самой Одессы, пока его армию не перебросили в состав 1-го Белорусского, к маршалу Рокоссовскому. Осенью сорок четвертого личный состав санпоезда сократили, и Фомин попал в медсанбат капитана Касьяновой, прибыв туда в самый разгар истории, о которой уже говорилось.

Потом начались оборонительные бои на плацдарме, и в медсанбат опять стали прибывать раненые. О любовной истории стали забывать. Не до того стало.

Для раненых крутили кинохронику. Шел специальный союзнический выпуск, предназначенный для показа в частях Красной Армии. На экране шли, смеялись, ехали на машинах веселые английские солдаты, диктор говорил по-русски, а с самого начала, в титрах, было написано, что сюжеты сняты киностудией «Британский союзник». «Посмотрите на них! — восторгался диктор. — Они стали коричневыми от загара! У них выработался свой собственный жаргон, потому что им не надо много говорить друг другу. Бок о бок они прошли по пустыне почти две с половиной тысячи километров! Вот они — герои Эль-Аламейна, Триполи и Сицилии! Теперь они идут по улицам Вечного Рима! Они достойны его героев и богов! Они равны им! Фельдмаршал Монтгомери и нынешний его преемник сэр Оливер Лиз создали восьмую победоносную армию Британии! Она преодолевает все препятствия, поставленные на ее пути местностью, климатом и готовым на все врагом!»

Сосед Фомина, сапер с покалеченной рукой, ткнул старшину под бок.

— Слышь, старшина. У них восьмая и у нас — тоже. Только наша-то — гвардейская. И город, город-то целенький! Мы, куда ни входили, целого кирпичика не отыскать. Так, как у них, конечно, веселее. И бабы, гляди, на них чуть не телешом прыгают. Это тебе не наши паненки. Там, где баба такая, как нынче у нас по тылам, то и от мужика добра не жди.

На последние слова сапер имел веские основания. Недавно на тропинке, ведущей на шоссе Люблин — Варшава, подорвалось двое офицеров из двести сорок четвертого полка. Тропа была хоженой-перехоженой, и вдруг такое. Вызвали саперов, начали разминирование и обнаружили еще три, судя по всему, совсем недавно поставленные мины: две немецкие — типа С или «эски» — шпрингмины с четырьмя проволочными усиками — курками вышибного взрывателя и одну нашу противопехотную ПОМЗ, еще сохранившую на себе пушечное сало заводской упаковки. Находка насторожила, но наутро, несмотря на заверения саперов о разминировании, на этой же тропинке подорвалась Лида Ершакова. Саперы при повторном проходе пострадали и сами — тот, который сейчас смотрел кино рядом с Фоминым, неудачно ткнул щупом, и при взрыве ему сломало палец на руке и кость предплечья. Вот и остался в медсанбате.