— Я — «Кавказ-3».

— «Кавказ-3»! Старшина? — радостно отозвался комбат. — Где ты? Где находишься?

— В город въезжаем, в Згеж!

— Понял тебя! Головным идешь! Я за тобой в пятнадцати километрах. Так и жми. Все целы?

— Все в наличии!

— Приказ один — двигаться вперед! Как понял?

— Понял! Приказ — вперед!

Любая немецкая служба перехвата от таких разговоров могла запросто свихнуться. Батальонная колонна пятнадцатикилометровой протяженности так и осталась навсегда для функабверовцев загадкой, и, выделяя по позывным части наших войск в открытых переговорах, — немцы хорошо это умели делать, — все равно ничего нельзя было понять — то у русских пропадали бригады и дивизии, чтоб на исходе суток объявиться западнее километров на пятьдесят, что выглядело совершенно неправдоподобно, то вылезал странный батальон, колонна которого по длине превышала дивизионную. Было над чем поломать головы.

Танкист, поняв, о чем говорил Фомин с комбатом, прокричал:

— Наше начальство только что то же самое благословение мне передало. Вперед — и никаких гвоздей! Пока горючки хватит!

Если в Лодзи ночью не было видно никаких следов боя, то в этом городишке получилось совсем иначе. На центральной улице, у ратуши, передовые танковые подразделения нарвались на баррикаду, и бой был короткий и жестокий — у вывороченных телеграфных столбов стояли две сожженные тридцатьчетверки, валялись немецкие трупы, и стекла домов были в пулевых пробоинах. Где-то в глубине города, на восточной окраине, еще шла перестрелка, и от общей колонны отделилось два грузовика с пехотой на помощь. Остальные же, в том числе и самоходки со взводом Фомина, продолжали идти по шоссе.

Згеж остался позади.

Массивный и мощный «хорьх» с африканским камуфляжем пробирался по южным пригородам Берлина. Бомбардировки англичан и американцев мало тронули эту часть города, но все равно к аэропорту Иоганнисталь Адлерсхоф нужно было именно пробираться — улицы оказались забитыми из-за аэростатов воздушного заграждения, и дорожная полиция, строго следившая, чтоб поток движения не превышал одной машины на пятьдесят метров улицы, рассортировывала автомобили по боковым направлениям, невзирая на чины и ранги сидящих в них. Исключения делались только для машин СС, рейхсляйтунга — верхушки НСДАП и автомобилей поименного списка, подписанного гауляйтером Берлина, военным комендантом и корпусфюрером НСКК — главой военизированной службы автомобильных перевозок с иерархией и уставом войск СС.

Пятнистый «хорьх» когда-то числился в этом списке, но времена меняются, и теперь он послушно следовал указаниям полицейских, петляя по кварталам Лихтенфельда и Темпельхофа к цели.

Раньше машина принадлежала гаражу фельдмаршала Роммеля, и «лев Африки» в память о ливийской эпопее запрещал перекрашивать машину. Фельдмаршала после Тобрука возвели в ранг национального героя, из Африки его встречал сам Гитлер, но высокие взлеты в рейхе иногда плохо кончаются, и после генеральского путча фельдмаршалу ничего не оставалось делать, как под давлением обстоятельств перейти в сонм павших героев — он оказался связанным с заговорщиками.

«Хорьх» пережил своего титулованного седока и вместе с шофером-обер-ефрейтором был передан в штаб воздушно-десантных войск генералу Штуденту. Там шофера потихоньку и без лишнего шума разжаловали в рядовые — просто приказали спороть пехотные нашивки, а вместо них выдали петлички фальширмягера с одной птичкой, что обозначало звание рядового в воздушно-десантных войсках. Шофер в первую же выплату жалованья, недополучив пятьсот рейхсмарок, составлявших ту самую разницу, что он потерял, лишившись обер-ефрейторского чина, напился и был пристрелен сверхбдительным часовым из военизированного лагеря гитлерюгенда — шла война, и у мальчишек все должно было быть настоящим. О смерти бывшего ефрейтора никто не вспоминал, но оберст Хайдте, получивший машину, проездил на ней недолго — спустя два месяца в Арденнах погиб с остатками батальона, не дойдя до городка Спа, где расположился штаб первой американской армии. Машина опять опустела. На этот раз надолго. Кто-то из штаба мрачно пошутил: «Три головы не подошли к одной короне», — намекая на заводскую марку «хорьха» в виде буквы H с короной поверху. Тогда и вспомнили про бывшего ефрейтора, и все офицеры штаба ВДВ стали избегать поездок на злополучной машине, суеверно полагая, что принесший несчастье лимузин надо обходить подальше. На всякий случай.

Нынешний пассажир был всего-навсего обер-лейтенантом. Его звали Готфрид Розе. Однако, несмотря на незначительный чин, миссия, к которой он себя готовил, считалась сверхважной, и суеверным он себя не считал, поэтому, когда в штабе из-за загруженности остальных машин ему достался роковой «хорьх» с нехорошей репутацией, обер-лейтенант, не раздумывая, сел в пятнистого монстра. Он был окрылен возложенными на него надеждами. Да, пока он обер-лейтенант, но Бонапарт тоже был поручиком, и, может быть, то, что предстоит сделать ему, Розе, затмит Тулон, Арколе и Аустерлиц. Тем более что его имя уже известно в самой «стратосфере» рейха.

Сегодня ночью его вызывали к Геббельсу, который до того и не подозревал о существовании обер-лейтенанта. Суть вызова состояла в том, чтобы гауляйтер Берлина получил конкретного исполнителя своей идеи.

Возвысившийся после «телефонного путча» Геббельс, ободренный вернувшимся расположением и доверием фюрера, несмотря на свой далекий от военных дел пост, стал позволять себе вмешиваться в них помимо командования, и, несмотря на протесты Кейтеля и Иодля, Гитлер этих попыток не пресекал и если не одобрял их, то молчаливо соглашался.

На общем фоне растерянности в ставке и практической беспомощности перед фактом катастрофы рухнувшей на Висле обороны Геббельс был одним из немногих, кто осмеливался что-то предлагать фюреру, ссылаясь при этом на авторитет… самого Гитлера.

То, что не смогла сделать вся армейская группа «Центр» на Восточном фронте, должен был осуществить обер-лейтенант Розе с ротой своих парашютистов. «То, чего не может глыба, лежащая на дороге, способна сделать песчинка, брошенная в глаза врагу», — говорил Геббельс будущему «спасителю Германии».

Идея, несмотря на химеричность, была не лишена смысла и в проверке не нуждалась, обещала в случае удачи фантастический результат и требовала для исполнения мизерное количество сил — этим и подкупала. Собственно, идея была старая, и министр пропаганды ее просто попытался применить к новым обстоятельствам. Еще в сорок первом, в начале похода на Россию, была проведена одна операция, оказавшая значительное влияние на ход «Барбароссы». Полк абвера «Бранденбург-800» в самом начале вторжения выбросил в тыл Красной Армии группы диверсантов-боевиков, умеющих говорить по-русски. Они истребляли высший комсостав, захватывали мосты, сеяли панику и вносили дезорганизацию в управление войсками перед фронтами групп «Север» и «Центр». В первую неделю войны «бранденбургеры», как они сами себя называли, достигли блестящих успехов и обеспечили вермахту фантастический темп продвижения, но потом их успехи заметно пошли на убыль, и до сорок четвертого года массированно диверсионные подразделения больше нигде не применялись, кроме акции Скорцени по похищению дуче. Но это было предпринято как чисто диверсионная акция, и взаимодействия с войсками не было никакого.

О взаимодействии вспомнили только в Арденнах. Операция получила кодовое наименование «Гриф», и целью ее было устроить союзникам второй Дюнкерк. На участках прорыва, в самом начале наступления, в тыл армий Монтгомери и Эйзенхауэра въехало сорок «джипов», укомплектованных солдатами диверсионной роты, одетыми в английскую и американскую форму и умевшими изъясняться на английском языке, — этого оказалось достаточным, чтобы посеять панику в полумиллионной армии. Паролям никто не верил, проводная связь была нарушена, появились случаи, когда по целеуказаниям диверсантов целые артиллерийские соединения били по своим до полного расхода боекомплекта.