Командир не мог знать, что здесь происходило, но тело Никитича и подорванная самоходка вместе с цепочкой уходящих в лес следов немецких сапог помогли восстановить картину. Документы ездового отдали командиру.

Через час мост был готов, его настелили прямо поверх «фердинанда», а рядом установили столбик с надписью:

У железной дороги, вдоль которой двигалась колонна, в которой был взвод Фомина, все чаще и чаще по обочинам стали попадаться подожженные немецкие машины, мотоциклы, танки. Были и наши. Чувствовалось, что на пути танкового кулака сопротивление все более и более становится организованным. Противник наконец начал оперировать резервами, размещенными в стратегической глубине обороны.

Так оно было и на самом деле. Из Восточной Пруссии выдвигалась моторизованная дивизия «Бранденбург», а за ней подтягивался весь танковый корпус «Гросс Дойчланд» вместе с десятой дивизией из Познани. Под Лечицей навстречу советским танкам был брошен бронепоезд. Взвод Фомина проезжал мимо него, когда вся эта махина чадила черным дымом и одна из бронеплощадок лежала на боку.

— Штурмовики поработали! — показал лейтенант-танкист на изрешеченные сверху броневагоны. — У «горбатых» бомбы — не дай бог! Опять кого-то долбят, — показал вперед на целую группу наших штурмовиков Ил-2. — Подъедем, поглядим. Как просо клюют!

Но поглядеть не удалось. Впереди, там, где работали штурмовики, оказывается, ожила сразу группа из трех дотов и наглухо перекрыла дорогу. Их не удалось подавить с ходу, и кто-то из командиров обязал головной батальон штурмовать доты, а всем остальным не останавливаться, а двигаться в обход, по проселку, ведущему на Клодаву, — зимой покрытие дороги значения не имеет, а проселок, в конце концов, опять выходил на ту же самую познанскую магистраль, но только западней — это вполне устраивало наступавших.

Пожилой подполковник показал направление на проселок и предупредил лейтенанта, на броне у которого был взвод Фомина:

— Вы и разведка, и головная походная застава. Только вперед. Сорок пятая бригада уже к Гнезно подходит. Значит, впереди чисто. Ни кого не ждать, не хромать, на хвосты не оглядываться. Понял?

— Так точно, понял, товарищ гвардии подполковник. Только с горючкой как? Хорошо, если полбака осталось.

— Двигаться до сухих баков, а там подвезут. Генерал обещал лично, что из-за топлива остановки не будет. Давай, гвардеец. Кто у тебя в десанте?

— Взвод из двести сорок шестого.

— У нас таких нет. Пехота, что ли?

— Восемьдесят вторая гвардейская дивизия, товарищ подполковник! — счел нужным пояснить Фомин. — В полк бы надо сообщить, куда мы едем, товарищ гвардии подполковник.

— «Едем», — передразнил подполковник. — Ездят верхом на палочке, а вы совершаете обходной маневр в тыл группы опорных пунктов противника, — но фамилию записал и пообещал доложить в полк о перемене маршрута.

САУ выехали на проселок и тронулись вперед, прибавив скорости, чтоб набрать дистанцию, предписанную танковым наставлением для головных походных застав, — около полутора километров. Однако едва только самоходки скрылись за поворотом, оказалось, что доты удалось взять и колонна может двигаться по магистрали. Подполковник из оперативного отдела штаба танковой армии, направивший самоходки и взвод Фомина на проселок к Клодаве, хотел было вернуть их, но, подумав, решил этого не делать — так или иначе эти три машины выходили на ту же дорогу, только теперь они будут боевым охранением, и полезно их иметь к западу от основных сил — разведотдел предупреждал о подходе резервов к немцам где-то в этом районе.

Так три СУ-76 и взвод из беляевского батальона стали самостоятельной боевой единицей.

Мороз ко второй половине дня стал ощутимее и вдобавок поднялась поземка. Фомин почувствовал, как жесткий снег жжет кожу лица, и забарабанил котелком по броне.

— Чего, старшина? — высунулся лейтенант.

— Сбавь ход. Ребят согреть надо.

— Ага. Понял. Я сам с вами пробегусь, а то очумел малость. — Лейтенант крикнул по ТПУ: — Петя, скинь обороты! Держи на градуснике семь-десять! Ноги размять надо.

Самоходка плавно качнулась, клюнула носом и, выровнявшись, пошла медленнее.

— Прыгай! Все прыгай! За машинами, бегом марш! — крикнул Фомин и скатился со своей подушки на обочину. Следом, успев скинуть полушубок, в одном комбинезоне выпрыгнул танкист.

— О-го-го! Славяне! Покажем класс по пересеченной местности! — дурашливо заорал лейтенант, на ходу прихватывая пригоршню снега, и начал возить себя по чумазому лицу.

Фомин, набирая размеренный темп бега, только теперь понял, как окоченел. Бежать было не очень-то удобно, но старшина чувствовал, как проходит оцепенение и тело снова наливается теплом.

— Так мы своих до Берлина не догоним! Хорошо, черти, идут! — Настроение у лейтенанта было хорошее, и он прямо на бегу делился с Фоминым: — Мы в Гнезно, я по карте смотрел, только завтра будем, а они за это время знаешь на сколько уйдут! Мы с тобой теперь, как союзники со своим вторым фронтом, по сводкам воюем, а на самом деле катаемся, пока горючки хватает. Для сугреву бегаем. Смотри, вроде деревня. — Танкист показал на ходу на открывшуюся внизу, в долине, деревушку.

Деревня была почти безлюдной, и только у въезда в нее на придорожном столбе значилась готическая буква K с номером 146, а ниже, в черном квадрате, две зловещие одинаково сломанные линии букв — СС. Буква K обозначала вместе с цифрами номер дорожной комендатуры, а эсэсовские руны — ведомственную принадлежность района. Фомин вспомнил, что по дорогам вокруг Майданека стояли такие же щиты, но в деревне никакого лагеря не было видно.

Взвод втянулся в деревню и остановился на центральной площади, откуда дорога раздваивалась. Надо было у кого-то спросить, а на улице не было видно ни души. Пришлось идти по домам. На всякий случай, пока остановка, танкист распорядился поставить самоходки на площади вокруг каменной часовенки. Получилась приличная, почти круговая оборона, и всяких неожиданностей можно было не бояться.

Бойцы парами зашли в ближайшие три дома. Через несколько минут доложили, что немцев, судя по всему, давно не было.

— Только народ уж больно затюканный. Что ни спрашиваем, а они одно заладили: «Не ведам, не разумем, ниц немае», — добавил один из ходивших узнавать, Пахомов.

— А у тебя что, Кремнев? — спросил Фомин.

— Да то ж самое. Женщина одинокая живет. Нажития у нее, как у церковной мыши, а гоношистая, говорить не желает.

— Пошли сами поговорим, — предложил лейтенант. — А то с ним, — он кивнул на Кремнева, — любой заикой станет. Я, когда он на самоходку лезет, ей-богу, побаиваюсь, как бы чего не своротил. Показывай, где ее хоромы. Да пищаль хоть не бери или не входи с ней. — Танкист говорил про симоновское противотанковое ружье, в насмешку называя его «пищалью».

Сибиряк не расставался с бронебойкой, и Фомин поначалу считал эту привязанность придурью сильного человека, но потом, когда своими глазами увидел, как в Лодзи из «пищали» Кремнев выбил двумя выстрелами пулемет на водокачке с такого расстояния, с какого из ППШ и в самую водокачку попасть было невозможно, понял, что к чему, и поверил в силу и острый охотничий глаз сибиряка. Тот проводил лейтенанта и старшину до двора, где сам до того безуспешно пытался вести переговоры, и в дом не вошел. Остался ждать на крыльце.

Внутри было чисто, аккуратно и бедно. Женщина безучастно сидела на единственном стуле у окна, сложив руки на коленях.

— Здравствуйте, — сказал танкист. — Мы русские. Красная Армия. Понимаете?

— Разумию, панове. То вы на брони приехали?