Собственно, именно один эпизод из истории покушения на жизнь фюрера, связанный с Геббельсом, вселял надежды в обер-лейтенанта: майор Ремер, войдя к Геббельсу майором, вернулся оберстом и «спасителем» фюрера. Новоявленный оберст со своим батальоном ворвался в штаб генерала Фромма, и операция «Валькирия» кончилась полным крахом для заговорщиков. Если безвестный дотоле Ремер стал «спасителем фюрера», то кто мешает обер-лейтенанту Розе стать спасителем «тысячелетнего рейха»?

Так думал Розе всего тридцать шесть часов назад, когда прыгал с парашютом в холодную темень люка над Хелмно.

Теперь приходилось спасаться самому.

В одном месте он совсем было подумал, что удача изменила ему. В десятке километров от аэродрома, уже окончательно уверовав, что погони за ними нет, Розе и его спутники увидели русские танки, перегородившие шоссе.

«Может, потому и не гнались, что знали про эту засаду?» — похолодело под ложечкой у обер-лейтенанта, но танкисты при виде мотоцикла не выказали признаков тревоги, а разворачиваться на узкой дороге под пушками и пулеметами танков было сущей глупостью, которая могла стоить жизни. Розе решил идти напролом.

— Куда едешь, капитан? — спросил танкист, когда мотоцикл подъехал вплотную.

— Разведка шестьдесят девятой. Дай проехать.

— Рад бы, да не могу. В баках воробьи гнездо свили. Давай, разведка, твой трофей по целику перетащим.

Диверсантам помогли протащить мотоцикл по снегу в обход, и танкисты поинтересовались, не обгоняли ли «разведчики» заправки.

Обер-лейтенант ответил, что топливозаправочных цистерн по дороге не видел.

— Вот жалость-то, — сокрушенно вздохнул танкист, безуспешно пытаясь закурить на ветру. — Придется, видно, куковать здесь.

Розе щелкнул зажигалкой.

— Давай, разведка! Скоро возвращаться будешь?

— Скоро! — весело крикнул танкисту Розе, едва удерживаясь, чтоб не разрядить в этого дурня автомат, но второй раз за сегодняшний день рисковать не хотелось.

Именно в этот день из донесений сорок пятой танковой бригады и проникли в армию слухи, докатившиеся и до штаба фронта, о выходе передовых подразделений генерала Волкова к Познани, хотя на самом деле этот корпус придет позднее на целых пять дней, и в тот день он только форсировал Варту и приступил к ликвидации сильного Яроцинского укрепрайона в ста восьмидесяти километрах к югу от Познани.

Виновник, а точнее, источник этого слуха, обер-лейтенант Розе, был доставлен к генералу Коннелю и первым принес ему весть и о разгроме аэродрома, на котором базировалась авиадивизия, и о танках в десяти километрах от крепости.

Бригаденфюрер выслушал доклад, помолчал, прошелся по кабинету, явно любуясь собственным новым, теперь уже генеральским, мундиром.

«И когда он только успел?» — подумал относительно нового мундира «ваффен СС» на Коннеле, а тот снова уселся в жесткое кресло с высокой дубовой спинкой.

— Древние викинги, обер-лейтенант, сжигали приносящих дурные вести. Хороший обычай, но, к сожалению, забыт. А огонь очищает. Я вынужден вешать. Только что, перед вашим приходом, я дал приказ повесить двух офицеров и солдата, оказавшихся паникерами. У меня все основания присоединить к этим троим вас. Ваши чудесные избавления и истории о них начинают меня порядком раздражать. Где ваша рота? Что делают ваши люди? Не знаете? Я отстраняю вас от руководства возложенной на вас сверхважной задачей и назначаю на участок обороны «Север», к майору Шрезу. Там некомплект офицеров.

На этом беседа была закончена. Через сорок минут Розе прибыл в штаб укрепрайона «Север», где получил назначение на должность помощника коменданта форта «Виняри».

Начался новый, последний виток в карьере обер-лейтенанта.

— Володька! Володечка! Фомин! — послышались женские голоса рядом, и старшина, не успев оглянуться, был смят и затискан шумной стайкой медсанбатовских девчат. Они говорили наперебой и все сразу, и Фомин, обрадовавшись нежданной и редкой на войне встрече с теми, кого знаешь уже давно, услыхал от них, что медсанбат тоже добрался, и говорят, что здесь будет разворачиваться. Дивизия снова собиралась в одно целое. Девчата оглядели старшину, бесцеремонно покрутив в разные стороны, посмеялись слухам, что будто он стал большим командиром, а погоны еще старшинские.

Молодые, веселые, шумные, девушки привлекали внимание тех, кто шел или ехал мимо, и Фомин был рад им, как бывают рады нечаянным встречам люди на войне, когда нет дурных вестей, никто не убит и можно поглядеть на дружка-товарища, с которым тебя опять свели военные дороги.

— Становись скорее генералом, Володечка, и обратно к нам! В медсанбат! — весело подтрунивали медсанбатовские над нежданной строевой карьерой санинструктора, тормошили, прыгали вокруг, и кто-то в общей сумятице даже дурашливо чмокнул его в щеку. Это заставило старшину принять ответные меры: он под визг и гомон обхватил сразу троих, понарошке сделал свирепое лицо.

— Ух! Я вас! Держись, казачки-лопотухи!

«Казачки-лопотухи» было всегдашней присказкой Никитича, когда он приструнивал не в меру разошедшихся и бойких на язык тараторок, какими и были молодые медсанбатовские девчата.

— Нету Прова Никитича, Володя. Погиб он, — сказала Кожухова. — Еще до Лодзи.

Старшину это известие не то чтобы ошеломило, стало странно, что он сам, все время проведший в первом эшелоне, даже не ранен, а Никитич, оказывается, убит, убит в бою, да еще, говорят, против танков, и ему, старшине Фомину, больно и странно слышать такое, словно потерял кого-то родного. И всем остальным он был дорог, степенный, хозяйственный и мудрый, умевший видеть и замечать все и везде поспевать. Девчата говорили, что собрали деньги для семьи Рассохина и с санпоездом собирались отправить из Лодзи, но поезда по Польше еще не ходят, а переводы в наших деньгах полевая почта на чужой земле не принимает.

Погоревав о Никитиче, вспомнили и остальных. Поделились новым медсанбатовским «секретом» — «нашей Людмиле пишет тот самый лейтенант Сушков, три письма написал, ждет ответа, как соловей лета, и твердо решил жениться, а сама Людмила похорошела и — что любовь с людьми делает! — курить бросила и дневник писать стала, честное слово, его Шурка Ерохина сама видела, и если быть до конца честным, то даже и читала».

— А лейтенанта ты за это время случайно не встречал, Вовчик?

— Нет. Не встречал. Мы на самоходках одиннадцатого гвардейского ехали, а он — в РГК.

Основные новости были исчерпаны, и, показав и рассказав, где нынче размещается медсанбат, девчата пошли к себе. Это только со стороны могло показаться, что санбатовская жизнь развеселая и беззаботная. Слов нет, «передок» — не халва, но оттуда на отдых отводят, а в медсанбатах персонал несменяемый, и работу война поставляет исправно, хоть будь то в обороне, хоть в наступлении. Хуже всего, когда передислокации, когда надо сворачивать и заново разворачивать все хозяйство. Одни матрацы соломой набить и то руки отмотаешь. Их не один, не два набивать, а все полтыщи, да и попробуй найди эту солому…

Расстались у поворота на медсанбат, почти у самого берега реки, под горой, которая на картах значилась Девичья, а через Варту на запад все шли и шли войска.

Генерал Хетагуров, командир восемьдесят второй дивизии, готовился к штурму Познани с востока. Времени было мало, и о противнике сведения были скупые. О системе огня внешнего обвода крепости, которую предстояло штурмовать завтра, почти ничего не было известно, полоса наступления дивизии была ни много ни мало, а целых восемь километров — на такой впору не наступать, а обороняться силами одной дивизии, и то исхитряться потребовалось бы.

Но в штабе корпуса, видно, думали иначе. Там и выше еще не прошла приподнятость донесений и масштабность успехов — каждый день от начала наступления приносил цифры, ставшие привычными, и расстояния мерились десятками километров. Познань, уже оставшуюся в тылу наших войск, вышедших к Одеру, нужно было брать без лишних рассуждений, потому что окруженная группировка немцев прерывала наши армейские коммуникации.