Штурм назначался на завтра и должен был начаться в шесть ноль-ноль, но фактически уже начался — усиленные роты первых эшелонов прощупывали оборону мелкими группами для уточнения крепостных систем огня. Восемьдесят вторая действовала на вспомогательном направлении, и основной удар корпус предполагал провести с юга — там Варта была форсирована, и в ходе боя за город не было бы лишней мороки с преодолением водной преграды.

Комдив с командирами полков отрабатывал детали предстоящего боя.

— Могу довести для общего развития мнение, бытующее на сегодня в штабе армии, — сказал Хетагуров, и непонятно было, как он сам к этому мнению относится. — Считается, что окруженные боя на уничтожение в городе постараются не принимать. До Одера рукой подать, сплошного фронта пока нет, поэтому при сильном давлении с нашей стороны гарнизон вполне может начать отход на запад, где дорогу блокирует танковая бригада, и там, в чистом поле, и при нашем содействии — танкам все карты в руки.

— А если немцы из города не пойдут? — поинтересовался Клепиков. — Хотели бы уйти, могли бы сделать при подходе танкистов, а то четвертые сутки в окружении сидят. По допросам пленных пока ясно, что у них делается, но сегодня утром один интересную штуку сообщил, что будто бы приказ новый читали солдатам, за дословность не ручаюсь, а смысл такой — Познань должна стать немецким Сталинградом. Тогда я на этот треп внимания не обратил, а теперь думаю, что не уйдут они так гладко.

Хетагуров промолчал. Он сам думал так же, как Клепиков, но развивать дискуссию на командирском совещании не хотел, потому что доложил в корпус свое мнение и оттуда ему намекнули, что диспозиция принята по личному указанию командарма, и, по предварительным оценкам, численность окруженного гарнизона совсем невелика, и думать так, как думает он, генерал Хетагуров, нельзя, поскольку нынче нет никаких оснований считать противника сильнее, чем он есть на самом деле. Будет смешно, если фронт войдет в Берлин — а к тому все идет, — а гвардейская, сталинградская армия будет топтаться на месте около Познани, которую немцы в тридцать девятом взяли за двое суток.

Это был косвенный упрек в неумении мыслить высокими оперативными категориями, и самолюбивый Хетагуров перенес его болезненно, но в мнении своем не усомнился, и то, что умница Клепиков разделяет его догадку и опасения, только утвердило комдива в своей правоте в оценке противника и его будущих действий. Однако приказ надо было выполнять, и большая протяженность фронта в полосе дивизии позволяла действовать по собственной инициативе в любом избранном для атаки участке — на все восемь километров дивизии все равно не хватило бы. Про Сталинград Клепиков хорошо напомнил — уличные бои там просто хрестоматийными были. Не грех бы и сейчас вспомнить кое-что из того опыта.

Комдив обвел глазами собравшихся, которых толкнул на споры между собой вопрос командира двести сорок шестого. Подытожил:

— Дивизии поставлена цель к исходу дня выйти к Варте и мостам через нее, а думает противник отходить или не думает — это все будет зависеть не от его мыслей, а от наших действий. Мы — сталинградцы. Кое-что придется вспомнить. За ночь приказываю создать в батальонах штурмовые группы. Две-три на батальон. Саперы, артиллерия, связь — все чтоб было в группах самое лучшее.

Тут же наметили возможные маршруты движения штурмовых групп.

Все три командира полка выросли за войну, были молодыми, и продвижение их по меркам мирного времени выглядело бы стремительным. Клепиков войну начинал лейтенантом, а теперь вот подполковник и вся грудь в орденах — ни много ни мало, а целых шесть, а если по комбатам пройти, то капитан Шарко — двадцать один год, пришел в дивизию зеленый, как гороховый стручок, а завтра сам вызывается штурмовой группой командовать, и не от молодого своего возраста, когда шило в одном месте, а с четким сознанием обстановки перед фронтом своего батальона — тактик! Этот капитан еще за день до войны из рогатки стрелял и пушку только в кино видел, а теперь его голыми руками не возьмешь. «Быстро растут», — подумал Хетагуров и даже позавидовал этим ребятам.

Совещание кончилось. Все стали расходиться, Клепиков застегивал планшетку у двери, когда генерал его окликнул:

— Останься, Клепиков.

Генерал прикрыл дверь, жестом показал на лавку.

— Знаешь, зачем оставил?

— Нет, товарищ генерал.

— После штурма забираю у тебя Беляева. Думай, кого на батальон назначать будем — Абрамова или кого еще?

— Беляева на оперативный? Потянет, товарищ генерал.

— Куда назначить, я найду. Это моя забота, а про батальон мне ответь, Вениамин Степанович. Не крути.

— Абрамов вполне достоин.

Вопрос был непростой. Капитан Абрамов, нынешний зам у майора Беляева, давно бы и сам ходил в комбатах, если бы не закрутил романа с военфельдшером Чепраковой. Что в этой Клаве он нашел — непонятно: рост — метр с шапкой, курносая, стриженная под мужской «бобрик», в выражениях, мягко сказать, невоздержанная — ее связисты в дивизии узнавали сразу по первым трем словам, которые ни в одном рапорте и написать-то было нельзя. Генерал сам ей обещал за сквернословие много суток жизни на гауптвахте. С Абрамовым дважды говорил начальник политотдела дивизии и несчетно — замполит полка, но похоже, что душеспасительные беседы на заместителя командира второго батальона не влияли. Ссориться с политотдельцами комдив не хотел и назначать Абрамова на батальон не стал, и тогда прислали Беляева, «попридержав» в капитанах реального претендента на должность.

Но это была еще одна сторона дела. Говоря о «ком-то еще», генерал имел в виду ротного Абассова, но прямо Клепикову не говорил — в армии высказанное пожелание начальника — это форма приказа, и Хетагуров хотел, чтоб командир двести сорок шестого сам догадался, о ком идет речь. Тут была своя причина. Абассов был осетин, как и генерал, а значит, почти родственник, и выдвигать родственника, пользуясь своей властью, Хетагуров никак не хотел. Вот если бы из полка, снизу, представили. Абассов — боевой офицер, воюет хорошо и выдвижения вполне достоин — за нерадивого осетин Георгий Хетагуров не стал бы беспокоиться, будь он хоть трижды родственником.

— Мое мнение — Абрамова, — твердо сказал Клепиков и, показывая, что соображения генерала насчет земляка ему известны, добавил без обиняков: — Абассова можно на курсы «Выстрел» отправить. Там его до нужной температуры остудят, а то горяч. Иногда слишком.

— Мнение командира полка мне понятно. Больше не держу. Свободен. И поговори ты там с Абрамовым, ну и с этой, с ней. Пусть они рапорта по команде напишут — женим, в порядке исключения, если так всерьез. Свадьбы — это по части замполита, но он нас за инициативу простит. Я так думаю. Как думаешь?

— Тут вам видней, товарищ генерал.

Клепиков вышел от комдива и позвал своего адъютанта — «лейтенанта Кольку», как того звали по всей дивизии, потому что был он из тех, кого принято называть «рубаха-парень». Они шли к себе в полк, когда Клепиков поинтересовался:

— Николай, ты когда-нибудь жениться думаешь?

Адъютант от негодования даже остановился. На его лице было ясно написано недоумение и досада по поводу того, что серьезный боевой человек, командир полка, у которого завтра бой и все такое, тратит время на такие пустяки.

— Я что, с печки упал, что ли? Дуры они все. Я вон и Абрамову про Клавку так сказал, а он… — Адъютант понял, что вгорячах проговорился, и замолчал. Даже засопел.

«Пацан, — подумал про Кольку Клепиков. — В семнадцать — училище, через год — лейтенант, и у меня полгода». Но вслух сказал, пытаясь все-таки уточнить, что произошло у Абрамова и о чем Колька до сих пор не сказал.

— Что он? Договаривай, если начал.

— Поставил меня по стойке «смирно», сопляком обозвал и пообещал морду набить, если еще сунусь в то, что не понимаю.

— И ты на него злишься? Зря. Если б на месте Абрамова я был… Знаешь бы, как все обстояло?

— Так вы ж командир полка, я вам на замечания никакого права не имею, товарищ подполковник.