«Пред ясны генеральски очи так и так буду, а вот попробовать на смену ствола угадать — это надо сейчас», — подумалось Беляеву, и он, найдя у себя на груди болтавшийся на веревочке свисток, трижды длинно свистнул, что обозначало для всех: «Внимание!» Ответили разноголосо и со всех сторон все командиры, что были в цепи. Он вслушался еще, и вдруг ухо уловило странный сбой в стрекотании немецких пулеметов, а когда с той стороны донеслось два гранатных хлопка, резких и звонких, какие дают только наши гранаты с прочным литым корпусом — их Беляев мог отличить в любом хаосе звуков, то он не стал мешкать и подал сигнал атаки.

Через десяток секунд они вмешались в короткую рукопашную, и оказалось, что Беляев вовремя пришел на подмогу своим из роты Абассова.

В развалинах шла драка. Гранаты, ножи, приклады — все шло в ход, и, стараясь выдерживать направление, комбат продвигался дальше в глубь развалин, подвалы которых были превращены немцами в солидный опорный пункт.

Граната в черную дыру входа.

За ней — очередь.

Рядом хрип и ругань.

Бешенство рукопашной заражает кровавым хмелем головы и души.

Некогда думать о чем-либо другом, когда надо достать, завалить чужого и увернуться самому от лезвия длинного тесака саперного унтера, свалить его из автомата, и найти в себе радость от того, что эти Буды наконец твои и никакая сила тебя отсюда не выковырнет. «Молодец, Абассов!»

Однако Абассов был в данном случае ни при чем. Он с двумя взводами еще продолжал лежать по другую сторону деревушки, а пулеметы были подавлены взводом Боровкова. Оказалось, что Абассову надо было идти на выручку — его там плотно зажали с двух сторон, и комбат отправил Абрамова, а сам майор организовал расчистку развалин от засевших еще кое-где остатков гарнизона. Пока этим занимались, Абрамов вместе с взводами Абассова захватил западную окраину руин. Липские Буды были заняты батальоном.

Теперь можно было думать, как и куда идти дальше. Еще не все потеряно, можно было если не наверстать, то сократить разрыв до намеченного к концу дня рубежа. День еще не весь.

— Командиров взводов — к комбату!

Явилось четверо офицеров, подошел Абрамов, нашли Абассова, разыскался лейтенант-танкист, которого Беляев почти наверняка считал погибшим, с шестью своими людьми. На шее танкиста висел немецкий автомат.

— Я с тобой, комбат, пойду. Все равно машин нет.

Он уже не бился в истерике, не плакал, но чувствовалось в нем сознание потери, вина за эту потерю, хотя винить его никому бы не пришло в голову.

— Не выйдет, лейтенант. Отвел душу, пострелял, побегал, жив остался, а теперь забирай всех своих до одного — и марш в тыл. Не проси. Я — не богородица. Что сделали — спасибо, а что так вышло — сам понимаешь. Не оставлю. Почему — сам знаешь.

Беляев имел в виду приказ об эвакуации летчиков и танкистов из экипажей подбитых машин.

— Приказ знаю, — ответил лейтенант. — Только все равно машин нету. Кантоваться в запасном полку неохота, когда все вперед идут. Да мы и не настоящие танкисты, мы же свои. Я думал — можно.

Танкист, говоря, что они «ненастоящие», подразумевал свою принадлежность к общевойсковой армии, а не к танковому корпусу или армии, что входили в бронетанковые войска. Для Беляева разницы никакой не было, а танкист знал, что в танки НПП техника приходит старая, зато «настоящим» танкистам — в ударные танковые армии — с иголочки.

Танкист ушел, и за ним молча потянулись его ребята, и только тут Беляев и Абассов увидели, что поодаль от собравшихся офицеров роты Абассова, метрах в пяти, сидит старшина-санинструктор.

Абассов первым обратил на него внимание, помня, что послал того перед началом атаки на Буды во взвод Боровкова.

— Где Боровков, старшина?

— Убит, товарищ капитан.

— Кто принял взвод? — вмешался комбат.

— Я.

— Когда?

— В десять двадцать пять. Вот пришел доложить, что офицеров нет и чтоб прислали.

«Если он в атаку людей водил и они за ним пошли, — подумал Беляев про старшину, — то пускай до конца дня докомандует».

И сказал спокойно:

— Ты принял, ты и командуй. Потери большие?

— Не знаю, — честно признался Фомин. — Сколько до начала было — не знаю, а сейчас, если со мной считать, двадцать шесть. Раненые со всей роты в блиндаже на исходном, пленные лежат повязанные под зениткой. Их там двое охраняют. Что дальше с ними делать?

— Пленных в тыл. Остаешься на взводе. А теперь — главное.

Беляев коротко изложил задачу роты, в которой провел все утро, так как считал взятие Буд первоочередной задачей и пора было возвращаться в штаб батальона, где именем комбата по уставу отдавал боевые распоряжения начальник штаба. Наверное, с него уже снимают три шкуры и командир полка или, того хуже, — комдив: «Где комбат? Где ваши роты?»

Ничего. Злее будет. Зато деревушку взяли.

На военном языке все, что они сейчас сделали, называлось «подавление опорного пункта в обороне противника».

Сколько их еще будет?

Фомин командовал взводом ровно сутки. От Липских Буд рота подошла к безымянным выселкам и там наткнулась на следы большого штаба — не меньше батальона, но немцы штаб отвели и оставили там только дежурную смену связистов. Командовал телефонистами фельдфебель, и его, как борова, пришлось оттаскивать от телефона, когда он, отбиваясь, пытался расстегнуть кобуру и орал в трубку свое: «Хильфе! Хильфе!»

Его скрутили, и Фомин, приложив ухо к еще теплой трубке, почувствовал вибрирование телефонной мембраны. Из трубки послышалась немецкая речь. Фомин посмотрел на Абассова — капитан в его взводе был чаще, чем у других.

— Будете говорить, товарищ капитан? Немец на проводе.

— Не буду. Пошел он. Если хочешь, сам говори. Мне вместо этих паршивых фрицев с батальоном связь нужна. Ишак ночью так не ходит, как мы наступаем. Ни соседа, ни тыла, ни начальника. Одни фрицы. Даже по телефону.

Ротный сказал, что накипело. День, чего греха таить, начинался бестолково. Сказывалось долгое сидение в обороне, где задачи другие — там ни шагу назад, и все, а в наступление надо не только отчаянное упорство, но и полный поворот в психологии бойцов и командиров — каждый должен быть заряжен на движение вперед.

И это преодоление инерции покоя, стылый морозный туман, недостаточно мощная артподготовка, которую пришлось повторить после двух часов утренних неудач, и, само собой разумеется, ожесточенное сопротивление немецких войск, ждавших наступления именно с плацдарма, — все это сложилось в неудачу первого дня. Командарму пришлось доложить, что армия задачи дня не выполнила, прохода для ввода танковых соединений нет.

Однако определенный успех был, но в сравнении с планами он выглядел скромно — два корпуса прорвали по две полосы обороны, а третий — и того меньше — застрял между первой и второй линиями, хотя командир его, генерал Глазунов, был, пожалуй, самым решительным и инициативным генералом в армии, командовал в свое время воздушными десантниками и умел действовать в отрыве от основных сил, не ожидая подсказок и поправок. Но тут, как назло, затоптался на месте, остановленный массированной танковой контратакой, перешел к обороне и свою долю «комплиментов» получил от командарма сполна.

Досталось и начальнику разведки армии полковнику Гладкому. Правда, за руганью не забывали о деле: к утру подтянули артиллерию, вторые эшелоны, ликвидировали основные очаги сопротивления противника, наладили стыки между соединениями, накормили людей горячим, эвакуировали раненых.

В девять утра батальоны по всему фронту армии поднялись в атаку.

Новый приказ, полученный Беляевым, и маршрут движения умещались в несколько слов: «Сулкув — Францишкув — железная дорога». Сулкув — это село, такое же разрушенное, что и взятые в начале первого дня Липские Буды. Батальон ворвался в него на исходе первых суток наступления, но дальше они не прошли, пока не покончили с несколькими дотами. Францишкув лежал впереди в створах батальона и располагался на северо-востоке от лесного массива, прорезанного железной дорогой — последней полосой тактической обороны немцев, за которой лежал долгожданный оперативный простор для танковых армий. Разведчики продолжали утверждать, что за дорогой полевых укреплений у противника нет, а если так, то за двое суток они и появиться не должны — создание прочной устойчивой линии обороны даже на хорошем естественном рубеже требует гораздо большего времени, чем сейчас имели немецкие генералы.