О неудачах союзников знали. Немцы недавно сбросили листовки, где бравый немецкий солдат пинком вышвыривал из Европы двух шавок, и под ними были для ясности написано: «Монтгомери» и «Эйзенхауэр». Листовки были напечатаны на ярко-розовой бумаге и метались по снежной пороше, и даже указаний, как раньше, чтоб их собирать и сжигать, не было. На англичан и американцев уже никто так не надеялся, как это было в первый год войны, когда ждали второго фронта как чуда божеского, и все до последнего ездового понимали, что Гитлера придется добивать самим и, кроме выстоявшего и теперь идущего на запад русского солдата, окончательной победы и конца войны никто не добудет.

Комбат со своим ординарцем и старшиной Фоминым вышел из блиндажа разведчиков, когда наплыла темнота ночи. Ординарец Антипин зябко поежился и вполголоса матюкнулся.

— Чего собачишься? — обернулся комбат.

— Ложку забыл, товарищ гвардии майор.

— Погляди за голенищем. Ты ее туда при мне сунул, а забыл ты, Антипин, еще одну бутылку коньяка. Заметил, как ты перемигивался.

— Я ж не для себя, товарищ майор.

— Раз не для себя, то обойдусь. Понял? Еще замечу, узнаю, услышу, что цыганишь моим именем — голову оторву. Когда ты оставишь эту привычку — из гостей с пирогом уходить?

Ординарец обиженно засопел, и дальше все трое шли молча. Едва только подошли к командному пункту и кто-то невидимый из темноты крикнул: «Стой! Пропуск!», как тут же раздался обрадованный голос начштаба батальона.

— Товарищ майор! К двум тридцати в полк вас вызывали. Я за вами к разведчикам послал, но разминулись, видно.

— Понял. Пошли, Антипин. А ты, старшина, оставайся здесь. Впредь, до распоряжений, находиться при штабе батальона.

«Кажется, начинается, — подумал Беляев. — До рассвета начать было бы хорошо, тогда за день больше успеем».

День не хотел начинаться. Дивизия двигалась вперед в белесой тяжести тумана. Артподготовка закончилась, но что было сделано там, в немецких боевых порядках, всей мощью стволов, молотивших добросовестно и положенное время, не знал никто. С ночи вместе со снегопадом на плацдарм натянуло плотного речного тумана с Вислы. Наблюдатели и командные пункты по обе стороны линии фронта сразу «ослепли» в такой не проницаемой ни для оптики, ни для осветительных средств белой вате, в которой даже грохот орудийной канонады, казалось, тоже прижимался к земле.

В восемь пятьдесят пять двести сорок шестой полк гвардейцев Клепикова поднялся вслед за последними разрывами. Батальоны свалились в первую траншею, и только тогда выяснилось, что немцы частью отошли на вторую линию, а частью остались; сопротивление не было сплошным по фронту, но от этого выполнение начальной задачи — захвата передовых траншей — не стало проще. Оставшиеся группы противника довольно скоро пришли в себя, и едва ушедшие вперед подразделения полка уткнулись во вторую траншею, как сразу очутились под огнем и с фронта, и с флангов. В ротах объявились первые потери, а очухавшиеся от артподготовки немцы уже налаживали систему огня. Полк практически остановился.

По донесениям, по начавшейся перестрелке, в которую начали вплетаться кашляющие разрывы мин, можно было только представить, как, повинуясь солдатскому инстинкту, люди рассредоточиваются по только что занятым ходам сообщения, блиндажам и просто свежим воронкам, чтоб передохнуть от злого короткого первого броска, чуть поосмотреться, чтоб не переть на рожон невесть куда, а действовать осмысленно и толково.

В обороне со связью всегда хорошо, но в наступлении, да еще в условиях такой видимости, а если точно говорить, то в невидимости, неразберихи не миновать. Как установишь, где теперь батальоны, роты и меньшие группы и группки бойцов, куда движутся и движутся ли? Из дивизии — первая «нервная» радиограмма: «Обозначьте продвижение по всему фронту».

Понятно, что дивизии хочется помочь и они там срочно готовят еще артналет по уточненным данным. Вот и ломай голову, что давать. Дальний рубеж называть — зря снаряды тратить, а ближний — «боги войны» на своих отыграются. Их там, за спиной, две с половиной сотни на километр. Для немцев оказалось мало, а для своих — в самый раз.

В остальных полках дивизии была та же картина, но Клепиков этого не знал, да если б и знал, то особого облегчения не получил. Приказ получил ты, а не сосед. Ты и выполняй, и спрос за все только с одного тебя.

Фланг беляевского батальона уткнулся в деревушку Липские Буды, а батальон успел проскочить вперед и попал в огневой «мешок» со стороны уцелевшего гарнизона опорного пункта в Липских Будах и второй полосы немецкой обороны. Почти весь батальон оказался между двух огней, и, как сообщал комбат, от больших потерь спасал только туман.

— «Калуга»! Где находишься? — наплевав на полевой шифр, кричал в микрофон рации Клепиков Беляеву. — Почему стоишь?

— Я — «Калуга»! Право четыреста от рубежа десять гансов выковыриваю.

— Много их там? Валяй, «Калуга», открытым текстом! Буды? Правильно понял?

— Точно. Буды. Третья их блокирует!

Потом Беляев с похвальной скоростью дал рубежи, на которые вышла рота у Липских Буд, и через несколько минут на руины деревушки полетели стодвадцатимиллиметровые мины. Точного целеуказания не было, и минометы били по площадям. Даже Беляев не мог корректировать стрельбу — видимость все еще была ноль.

После минометного налета рота капитана Абассова снова поднялась, но в Липских Будах ожило еще больше огневых точек, чем их было до налета. Рота залегла, и люди ткнулись лицами в жесткий наст лысого бугра, где все простреливалось насквозь, и бугор пришлось оставить.

— «Калуга»! Где твои? — Клепиков опять спрашивал, и даже по голосу, почти неузнаваемому за треском помех и завыванием — кажется, немцы пытались давить этот диапазон помехами, — Беляев понял, что командир полка спрашивает не от хорошей жизни, его скорее всего тоже дергали сверху, но комбат ответил, не обращая внимания на то, что все батальонные рации прослушивались штабом корпуса и другим вышестоящим начальством, прижав рукавицей прямо к губам мерзлый эбонит микротелефонной трубки.

— Не знаю! Туман, мать его, пальцем в нос не попадешь! Сам иду!

— Запрещаю, «Калуга»! Самому запрещаю! — ответил Клепиков. — Ко всем не набегаешься! Как понял?

— Правильно понял, — зло буркнул в микрофон комбат и сунул трубку обратно радисту. — Держи! Сам и отвечай, если кто спросит. Скажешь, что к Абассову пошли.

Фомин, сидевший, привалясь к стенке траншеи, про себя подумал, что комбат просто забыл о нем, и хотел попроситься у Беляева в роту, где сейчас ротным санинструкторам самая работа, — на взгляд старшины, дела в роте Абассова были неважные, раз туда отправляли всего за какой-нибудь час третьего посыльного. Но попроситься не успел, потому что майор вновь обратился к радисту:

— Что ты мне рожи строишь?

— Под трибунал отдать обещали, если через двадцать минут не ответите, товарищ майор.

— Тебя или меня?

— Не понял, товарищ майор.

— Раз не понял, то переспроси у них.

Радист снял наушники.

— Больше не вызывают. Сказали, что будут ждать на приеме.

К Абассову идти не пришлось, вернулся посыльный с точным обозначением нескольких огневых точек немцев в Липских Будах — это было хорошо, и теперь не надо было просить мин и снарядов на то, чтоб ими палили в белый свет. Теперь есть конкретная цель, и для ее подавления требуется конкретное, определенное количество снарядов или мин. Беляев хотел уже просить артиллеристов подавить обнаруженные точки, но потом вдруг осознал, что даже в таком случае больше половины подавить не удастся — Буды теперь в руинах, и толщины перекрытий над огневыми немцев никому не известны, а надеяться на прямое попадание при такой видимости — пустая маниловщина. Надо что-то другое.

— Вызывай «Клин», — приказал он радисту.

«Клин» — позывной Клепикова, и ответил сразу сам подполковник.