У Францишкува батальон Беляева встретили немецкие танки. Немцы уже не надеялись на полевую фортификацию и начали выдвигать подвижные резервы. Это косвенно подтверждало данные армейской разведки, но батальону от этого легче не было, когда с ходу пришлось переходить к жесткой обороне только что занятого участка.

Основная тяжесть удара пришлась на стык с соседней дивизией корпуса, но и того, что пришлось на батальон, насчитывалось тоже немало. Пускали в ход все, что оказалось под рукой, до гранат и трофейных фаустпатронов. Несколько танков и бронетранспортеров в тумане — он немцам оказался кстати — въехало до батальонных тылов, проскочив на скорости двухэшелонный боевой порядок, и за ними пришлось гоняться, отрядив для этого специальные группы подавления. Взвод Фомина подбил один из «заблудших» бронетранспортеров, и в нем оказался гауптман, которому не дали застрелиться. Солдатская книжка у него оказалась солидной: кавалер данцигской и мемельской медалей, участник восточного похода сорок первого года, командир саперной роты. Его доставили в полк, но на допросе он сказал только то, что было записано в книжке: фамилию, чин, должность и на остальные вопросы отвечать отказался.

Клепиков не стал с ним возиться, сказав, что ему плевать на прусскую фанаберию, поскольку все и так было ясно. Немцы контратаковали чем могли, что оказалось под рукой и что удалось собрать немецким генералам в междуречье Пилицы и Радомки. Однако встречный удар оказался очень широким по фронту, и всю его мощь погасили наши атакующие батальоны, сами, правда, кое-где не только замедлив, но даже и остановив собственное дальнейшее продвижение. Но армейские резервы не потребовались, хотя первые эшелоны и несли потери несколько выше запланированных.

Полк Клепикова одновременно с соседями вышел к полотну железной дороги, когда в корпус Шеменкова, в который входила дивизия Хетагурова, прибыл командарм. Поняв, что если армии сегодня удастся прорвать фронт обороняющихся, то это произойдет, вероятнее всего, здесь, сам командующий приказал бригаде «катюш» прямой наводкой дать несколько залпов по позициям перед железной дорогой.

Дивизия Хетагурова на глазах командующего к самому концу дня захватила три с половиной километра полотна железной дороги. Прямо с передового корпусного НП командующий армией доложил по ВЧ Жукову. Маршал, видно, сверялся по карте, ответил не сразу, а потом сразу жестким и властным голосом ответил короткой условной фразой:

— Начать игру!

Это было разрешение Ставки на ввод танковых армий и корпусов. Прокатившись обратно по всей подчиненности от маршала до переднего края, этот приказ до исполняющего обязанности командира взвода старшины Фомина дошел в лице заместителя командира батальона капитана Абрамова.

Взвод занимал только что отбитый станционный пакгауз и, не получая приказа на дальнейшее продвижение — идти было некуда, впереди только свежая снежная целина и лесок — начал располагаться на ночлег, потому как справа и слева подтянулись вторые эшелоны, тыловые части, и горловина прорыва заполнилась и стала расширяться по обе стороны вдоль полотна железной дороги. Полк Клепикова временно оставался на месте, и, хотя приказа на остановку никто не получал, кое-где народ начал притыкаться среди развалин, по подвалам и просто в затишке, прямо на снегу — двое суток боя давали себя знать.

— Как люди умеют устраиваться! — весело сказал Абрамов, высвечивая фонариком темноту пакгауза и вповалку лежащих бойцов. — Молодец, старшина! Люди отдыхают, охранение налажено, а я тебе подарок привез. Сколько у тебя народу?

— Осталось девятнадцать, — ответил Фомин.

— В санях полушубки. Интенданты должны были передовые части одеть к началу наступления, а с нашим полком запоздали. Командующий, когда тут был, заметил и кому надо хвост накрутил. Получай обновки. И чтоб к утру все одеты были. Комдив, ему тоже, говорят, рикошетом досталось, пообещал командующему лично проконтролировать.

Пока отсчитывали полушубки, прибежал ротный, Абассов.

— Поднимай людей, старшина.

Потом увидел Абрамова и на вопрос замкомбата ответил, что приказано поднимать роту и усаживать на танки для дальнейшего движения вперед. Гранат и патронов брать по возможности больше. Танки, они железные, на них много увезти можно.

Абрамов из слов ротного понял, что обстановка резко переменилась, и он, развозя полушубки по ротам по приказанию генерала Хетагурова, еще не знал, что батальон попал в танковый десант. Однако капитан быстро сориентировался, вместе с Абассовым из роты уточнил по телефону суть нового приказа у комбата. Абрамов заканчивал разговор, когда Беляев спросил его:

— Абассов там у тебя далеко?

— Рядом.

— Давай его.

Абрамов передал трубку.

— Ты чего чудишь, Абассов? — раздался в трубке голос Беляева. — Почему строевую записку не проверяешь?

— Как не проверяю, товарищ гвардии майор? Лично подписываю.

— Тем хуже. Значит, ты лично дезертиров покрываешь. Где у тебя Фомин? Старшина?

— Взводом командует, но он же по спискам санроты числится.

— Не дури, Абассов. Буды твой взвод взял?

— Так точно, мой.

— А командовал им посторонний? Так, что ли? Твой он, Абассов, и назначен на должность командира взвода мной и утвержден командиром полка. Соображаешь? И наградной лист на него ты писать будешь. Как считаешь, ордена достоин?

— Так точно. Достоин.

— Вот и пиши представление.

Старшина Фомин так ничего не узнал об этом разговоре, и капитан Абассов ничего ему об этом не сказал, когда усаживал взвод старшины на три самоходки СУ-76. Напутствовал насчет связи, уточнял порядок движения с танкистом и о представлении не сказал ни слова, потому что помнил хорошее правило — награды хороши, когда их дают, а не тогда, когда обещают.

Потом командир танкистов высунулся из люка и крикнул:

— Все сели? Держись, славяне! Трогаем! До Берлина прокачу!

Танковые армии входили в узкую брешь прорыва и начали свое движение на запад, в обход Варшавы, с юга охватывая всю группировку гитлеровских армий на левобережье Вислы. Начинался другой счет, не на метры, полосы траншей, подавленные огневые точки, а сразу на десятки километров территории, на окруженные дивизии и взятые города. Все подчинено скорости, и только скорости.

Утром танки с десантниками на броне форсировали Пилицу — по карте получалось, что за ночь отмахали почти полсотни километров. От сидения на броне даже в полушубках стали коченеть и, чтобы хоть чуть отогреться, стали меняться местами, поочередно садясь на корму самоходок — там из выхлопных жалюзи шло тепло от мотора.

Останавливаться было некогда, и, встретив немецкую колонну, разметали ее с ходу, даже не замедлив скорости движения, да и что мог сделать запоздалый пехотный батальон против двух общевойсковых и двух танковых армий, вырвавшихся такой плотной массой из горла шириной по фронту пока еще около десятка километров.

Армии 1-го Белорусского фронта вслед за войсками Конева начали стремительный бросок к Одеру.

Бой за Лодзь получился ночью, после трехсуточного марша. Он возник почти стихийно и был следствием того, что войска начали действовать не столько по приказам штабов, но и по своей инициативе. Это не было анархией, направление движения выдерживалось достаточно строго, но именно элемент самостоятельности командиров звена батальон — полк предопределил появление Лодзинской операции, которая поначалу в планах армии и не значилась.

Вторые эшелоны армии шли в относительном порядке, сохраняя уставную структуру и привычное деление на роты, батальоны, полки и дивизии, зато в ударной группировке, в танковом десанте, сложилась сама собой новая тактическая единица — штурмовая группа. Она не нуждалась в ежеминутном контроле, командах свыше, кроме одной, уже отданной, — вперед!

Попробуй командовать, если полк Клепикова двигался вперед на танках трех танковых полков и танковые рации работали в трех разных диапазонах. Оставалось целиком полагаться на командиров, оказавшихся во главе новых тактических единиц.