— Всем стоять! Кто такие? — совсем близко и весело спросил кто-то. — Батя, не цапай наган, — добавил тот же голос, и Шурка Ерохина кинула на голос большую рыбину.

— Свет выключи, дурак. А то ослепнешь.

Говоривший скомандовал, и обе фары на том берегу погасли, и оттуда послышался хохот.

«Вот жеребцы, — беззлобно подумал Никитич, у которого уже отлегло от души. — Коли техника, фары и много народу, то тут, понятное дело, свои».

Касьяновский медсанбат к началу осени сорок четвертого был самым «женским» хозяйством чуть не во всей армии, и это капитана Касьянову совсем не радовало. Скорее наоборот. В милосердном деле ухода за ранеными женские руки, преданность и умение значат очень многое, но ведь надо было делать еще массу всяких других дел, потому как медсанбат был и оставался воинским подразделением и самостоятельно должен был налаживать охрану, проводить передислокации вслед за частями дивизии, налаживать транспортировку раненых от передовых позиций до эвакогоспиталей и фронтовых санлетучек, организовывать быт и хозяйство на месте. Тут без мужских рук не обойтись, и Касьянова требовала у начальства причитающийся по штатам взвод охраны, обстоятельно изложив просьбу в официальном рапорте на имя начсанупра армии, и подала бумагу по команде.

Результатом был телефонный разговор с полковником, и тот, правда не очень уверенно, пообещал помочь с кадрами. Но на следующий день после него, в тот самый вечер, когда Никитич отправился на рыбалку, из дивизионного госпиталя пришла машина и привезла худющего долговязого старшину, и он предстал пред ясны очи капитана Касьяновой. Отрапортовал:

— Гвардии старшина Фомин для дальнейшего прохождения службы прибыл!

— А где взвод? — спросила Касьянова, по-своему толковавшая ожидаемый итог разговора с санупром.

— Какой взвод, товарищ капитан? Я один прибыл.

Только тут Касьянова разглядела медицинские эмблемы на погонах старшины и поняла, что никакого взвода охраны ей не будет, а этот долговязый и есть все мужское пополнение вверенного ей медсанбата. Хоть она и не любила ругаться, да и не умела, но сейчас едва сдерживала себя и потому казалась старшине склочной и въедливой. Касьянова сама это почувствовала, но перебороть себя не смогла и тон разговора взяла с самого начала такой, что прибывший отвечал односложно и скупо. Ничего нового, что хоть как-то расширяло данные из красноармейской книжки, выписки приказа о перемещении и аттестатов довольствия, о старшине она не узнала.

Служит в армии с сорок третьего. Прежнее место службы — санпоезд-летучка. Когда освобождали Криворожье и юг Украины до Одессы, санпоездам было много работы, а тут в полосе армии только одна железная дорога Ковель — Люблин. Летучки расформировали, а личный состав санупр армии использовал в качестве резерва для госпиталей и санбатов. Должность — санинструктор. Учился в россошанской школе младшего и среднего медперсонала, за окончание с отличием присвоили звание старшины, обмундирование и денежное довольствие получил на месяц вперед, все, как положено, и личное оружие — автомат ППШ под номером ЯТ-2478 — тоже было при старшине. Собственно, автомат-то и ввел в заблуждение Касьянову, которая подумала, что старшина привел с собой взвод охраны.

— Скажите, Фомин, а вы стрелять умеете? — спросила Касьянова и тут же пояснила свой вопрос. — Не просто стрелять, это даже я могу, а все делать именно так, как это полагается в бою?

— Не знаю, — помялся прибывший. — Вроде получалось.

— Что значит «вроде получалось»? Вы сами-то в боях были?

«Чего спрашивать, какие бои у санпоезда», — подумал про себя Фомин, но вслух ничего не сказал, потому что не знал, можно ли считать боями те переделки, в которые он попадал, и пожал плечами.

Очевидно, этот жест был истолкован Касьяновой как завуалированное отрицание, и она, кивнув на автомат и пистолетную кобуру на поясе старшины, въедливо спросила:

— Если не воевали, то зачем весь этот склад оружия таскать? — Она поднялась с места, показывая, что разговор окончен и ответами она не может быть довольна ни в какой мере.

Стоящая рядом со старшиной капитан медслужбы выглядела просто кнопкой, и когда Фомин это разглядел, он едва не прыснул от смеха и еле сдержал себя, Касьянова это заметила, и сдерживаемый до того гнев на начсанупра теперь обратился и на старшину.

— Смирно! — крикнула она. — Станьте как полагается, и нечего при мне строить загадочных улыбок. Мона Лиза в галифе. И запомните, что круг ваших обязанностей будет следующим. — Касьянова сделала паузу, чтоб начать перечисление, но в дверь вошли сразу несколько человек.

Красивый молодой лейтенант-артиллерист шагнул к Касьяновой и доложил:

— Товарищ капитан, ваши люди в количестве семи человек задержаны караульными постами нашей части внутри расположения. В соответствии с уставом гарнизонной и караульной службы и наставлением по охране войск в прифронтовой полосе требуется опознание задержанных должностными лицами части или подразделения, к которой нарушители принадлежат, в течение двадцати четырех часов с момента задержания.

— Кем они задержаны? Медсанбат имеет право свободного перемещения по тылам корпуса. — Касьянова многозначительно нажала на последнее слово.

— Задержаны мной. По приказанию старших начальников, и если вы или кто-то другой официально их сегодня не опознают, то будут задержаны до завтра. Приказ такой. Серьезный. Его выполнять положено.

— Меня учить не нужно, лейтенант. Вот я за своими пойду, а вас тоже задержу взамен своих людей. Кто вы сами-то? Представьтесь. По уставу, насколько я понимаю, полагается.

— Командир взвода разведки лейтенант Сушков, — козырнул лейтенант. — Только задерживать меня не стоит. Дорогу показывать будет некому, и в расположение части пропустят только со мной, товарищ капитан медицинской службы. Да и ваших представителей тоже надо охранять.

— Не волнуйтесь. Я нахожусь во вверенном мне подразделении, и тут будьте добры выполнять мои приказы. — На глаза Касьяновой попался Фомин, стоявший, как и стоял, по стойке «смирно» и с автоматом. — Вот старшина меня проводит. Посмотрим, что у нас за соседи такие объявились. Ярыгин! — крикнула она в окно, и вскоре пришел пожилой красноармеец желчного болезненного вида в накинутой на плечи шинели.

Это был один из ездовых, и форма сидела на нем совсем неважно. Он потоптался у входа, пока Касьянова наставляла его охранять лейтенанта, совершенно не обратив внимания, что Ярыгин совсем без оружия. Потом она выяснила у лейтенанта дорогу, по которой надо идти, щелкнула выключателем трофейного фонарика для проверки и приказала Фомину следовать за ней, оставив лейтенанта Сушкова наедине с Ярыгиным.

— Ну и начальница у вас, батя, — вздохнул артиллерист.

Тот не ответил, а начал расстилать шинель на лавке, явно намереваясь лечь.

— Нарушаешь, батя. Ты меня охранять должен, а не спать. Чего молчишь?

— Ты арестованный, с тобой разговаривать не полагается, а за занавеской кушетка есть, ложись и спи, раз приказано. Меньше чем за два часа они не обернутся.

— Дело говоришь. Вздремну. У вас тут прямо санаторий. Ну и служба.

Ярыгин ничего не ответил, и Сушков почувствовал сам, что засыпает.

Часть, на территории которой был задержан ездовой медсанбата Рассохин — именно такой была фамилия Никитича — со своей «рыбацкой артелью», была артиллерийским полком прорыва Ставки, размещенным в условиях сугубой секретности в районе Ласкарцев, и подчинялась даже не армейскому штабу, а непосредственно фронту. Режим охраны определялся строжайшими приказами начальника охраны тыла фронта, продиктованными серьезнейшей обстановкой в тылу. Люблин и все правобережье Вислы — места лесные и для немецких разведгрупп, диверсантов, националистских бандитов самого разного толка и ориентации были почти идеальным полем деятельности. Любельское Полесье кишело бандами, и те, кому по долгу службы приходилось чистить прифронтовые тылы, работали денно и нощно. Банды-боевки, или, как их именовали на жаргоне контрразведчиков, «бандобой», уничтожались в первую очередь в местах дислокации оперативных резервов, но справиться с ними сразу было необычайно трудно. Националисты в отличие от отставших и выходящих из окружения групп немцев как свои пять пальцев знали местность, долго базировались на ней и имели солидную агентуру среди местного населения, да и действовали по общему плану штаба АК[1]. Две бригады аковцев даже не тронулись на помощь Варшаве, а занялись тем, что объявили настоящую войну созданному в Хелме Польскому комитету национального освобождения — новому правительству Польши и советским военным властям.