— В батальоне больше положенного не пьют, — с нотками обиды за батальон вступился Беляев. — К «наркомовским» не прихватываем. Что касается риз, то они нам теперь ни к чему. Погоны исправно выдают. Было бы кому выдавать.

Клепиков недоуменно поглядел на комбата, дескать, какая связь между ризами и погонами, и тот весело пояснил:

— Разве я не рассказывал никогда, как я на курсы «Выстрел» прикатил? Прямо из-под Воронежа, на машине ЗИС-101. Попала она по разнарядке в штаб фронта еще по наследству от Юго-Западного, когда они из-под Киева выходили. Правительственная машина. Ходила она, ходила, а потом стала, и запчастей на нее нет — это не «эмка». Решили тогда наши механики ее в Москву на ремонт отогнать или выменять ее на какую ни есть, но нормальную машинешку, и как раз меня на курсы в это время сосватали. Посадили к водителю, объявили мне и ему, что до самой Москвы я для него старший, паек выдали, и поехал я в столицу.

Тогда же ребята мне новое обмундирование справили — не ехать же на курсы в обносках! Выменял бриджи из довоенного сукна, сапоги мне построили за ночь из немецких лаковых, морскую фуражку у гвардейских минометчиков одолжил и китель. Мол, знай наших! Одно плохо — погон не было. В штабах все в погонах, а к нам только полевые дошли, а форма у меня, по моему разумению, была самая парадная. Да и другим не терпелось золотые погоны нацепить, только где их взять? Додумались. У православного священника выменяли шитую золотом не то ризу, не то епитрахиль и на всех стали погоны тачать. Мне в первую очередь, потому как я одной ногой уже в Москве был. Вот таким парнем-кренделем я к контрольно-пропускному пункту «Выстрела» и подкатил, ну и машина у меня соответствующая. Дежурный ко мне как на параде, шаг печатает и глазами ест, а того не понял еще, как меня именовать, потому как тогда я в капитанах обретался, а он из постоянного состава, подполковник. Сжалился я над ним, первым доложился, но история стала известной всему выпуску. Погоны потом пришлось снять, как неуставные, но пару раз у меня ребята в увольнение брали, тоже покрасоваться хотелось. Так и оставил их там. Курсы — это, конечно, не передовая, но и не курорт. На полную катушку премудрости жизни вколачивают в нашего брата, учат воевать не как бог на душу положит, а как требуется. Профессионально. Учишь, а сам себе думаешь: «Вот знал бы такое раньше, сколько б лучше воевалось».

— Это ты верно подметил, — ответил Клепиков, — насчет профессионализма. С большим напряжением осваиваем, а давно пора бы. Только в минувшем году по-настоящему показали на что способны. В этом году тоже все должно быть на уровне: масштаб, скорость, глубина операций, а это значит, что мы такой уровень обязаны поддерживать в меру наших с тобой должностей, комбат Борис Беляев. Разведчиков от моего имени поздравь, а мне пора, а то твой сосед справа чуть не под гусеницами у танкистов обосновался, как бы в сутолоке при самом начале движения батальон свои же не передавили.

Соседний батальон и в самом деле на исходных был зажат старым, заложенным осенью минным полем и группой танков непосредственной поддержки пехоты, и Клепиков волновался не зря, потому что сверху могли отдать приказ о начале операции ночью, не дожидаясь утра, чтоб максимально использовать куцый световой зимний день для выхода на рубеж, назначенный к исходу первых суток наступления — к полотну железной дороги Варка — Радом, за которым, по данным разведки, начинался настоящий оперативный простор.

У разведчиков, к которым собирался комбат Беляев, находился Фомин. Был он там по делу, и вызвали его сами разведчики на перевязку — у одного из вернувшихся из-за линии фронта было ранение в мякоть. Касательное, но из-за запущенности начавшее гноиться.

— Давай, старшина, действуй, а то эта часть такая, что в санбат идти стыдно, — сказал разведчик, стягивая шаровары и укладываясь на живот. — Только полегче, — предупредил он, — а то хоть и говорят, что часть казенная, но для меня-то немножко своя.

— Раз своя, то, когда зацепило, надо было пакет в штаны сунуть. А теперь не дергайся. Сядьте ему кто-нибудь на ноги, а то многие не выдерживают, нервничают.

Один из разведчиков придавил ноги, усевшись на них, и пояснил Фомину:

— Не было у Коляни тогда пакета, он из него кляп для унтера из танкистов сделал. Фриц с виду маленький, настоящего танкового росточка, а чуть накладки с ним не получилось, даром что малышом казался. Из-за ростика сразу не оглушили, подумали, что маленький и ненароком зашибить можно, а он вывернулся из-под руки и орать надумал. Тогда-то Коляня и скормил ему свой пакет. Теперь вот страдает.

Фомин управился быстро и уже накладывал стрептоцидовую повязку, когда появился комбат. Пока ему докладывали, Коляня тихо шипел на Фомина:

— Скорей же, коновалы.

Майор услыхал и махнул старшине:

— Не торопись, медицина. Дай взглянуть на своих героев с тыльной стороны. По такой заднице и ремнем впору. Почему не доложили, что раненые есть?

— Да разве ж это рана, товарищ гвардии майор? — лежа попытался оправдаться тот, которого называли Коляней.

— Тебя не спрашиваю. Тут, кроме тебя, есть кому докладывать.

Командир разведвзвода, понимая, что дальнейшее молчание будет истолковано комбатом не в его пользу, попытался объяснить, что они только появились и сразу вызвали санинструктора. «Вот его», — указал на Фомина, полагая, что старшину, как человека в батальоне совсем нового, Беляев отчитывать не будет.

Однако он ошибся.

— Куда годится, что командир батальона не знает о своих раненых? Я только что в полк докладывал, что у нас все в порядке, ни больных, ни раненых, а получается все не так. Разведчик Селиванов ранен, санинструктор в срок, назначенный командованием, не является, опаздывает, по пути чуть все медицинское подкрепление полка на тот свет не отправляет, и все шито-крыто.

— Я в полку докладывал о том, что угорели, — попытался оправдаться Фомин.

— А командиру батальона не счел нужным? То-то и оно, — уже более миролюбиво добавил майор, вспоминая, что шел не для разноса. — Шел к вам на праздник, как обещал, а у вас тут…

— У нас все готово, товарищ гвардии майор! — встрял старшина из разведвзвода и быстро стянул покрывающую стол плащ-палатку, и всем открылось приготовленное застолье.

— Изобилие! — оглядев стол, изумился комбат. — Как у нас в таких случаях в Калуге говаривают — индюки по заборам сидят.

— Не может быть, товарищ гвардии майор, — заметил Коляня. — Индюк никогда на забор не садится.

— А у нас, в Калуге, сидят, когда изобилие, а потом я — командир, и мне виднее, кто на заборе сидит, а кто с ободранной задницей от меня прячется. Раз говорю, значит, так оно и есть.

Все засмеялись, и Фомин засмеялся тоже, еще не осознавая сам, что смеется совсем немудрящей шутке, смеется впервые за последние три страшных военных года, и казалось ему, что шуток смешнее не бывает, и радовался, что не разучился смеяться.

Потом, когда все устроились за столом, поговорили о скором наступлении, хотя Беляев на эту тему загадочно отмалчивался, но и без командирского разъяснения было понятно, что вот-вот, и все сошлись на том, что Гитлеру летом наступившего сорок пятого обязательно должен прийти каюк, а начинать будут они — гвардейцы, сталинградцы.

Но они: и разведчики, и Фомин, и даже сам комбат Беляев ошибались. Начинать выпало не им. Утром этого дня, с южного, Сандомирского, плацдарма рванулись на Силезию армии маршала Конева. Семнадцать тысяч орудий и почти четыре тысячи танков в составе восьми общевойсковых и двух танковых армий начали то самое наступление, о котором пока еще все, кроме самых высших командиров, ничего не знали, гадали, когда оно будет, все собранные на этом, магнушевском «пятачке».

На переднем крае было тихо, но уже вышли в ночь саперы для разминирования минных проходов, пересчитывали последние данные артиллеристы, танки стояли с баками, залитыми по самые горловины горючим, а в штабах утрясались самые последние неувязки, потому что не все было гладко в подготовке и срок наступления был определен даже не фронтом, а Ставкой, которую слезно просили союзники, и она пошла им навстречу, чтобы спасти их армии в далеких Арденнах.