Стрелки показывали десять двадцать пять.

Фомин, даже если бы заставили его рассказать обо всем, что подумалось в короткие секунды, никогда не смог бы передать, что за мысли роились тогда в его голове. После гибели Боровкова он остался во взводе самым старшим по званию, он один теперь знал о сроке атаки, и он, именно он, старшина Фомин, принес к людям этого взвода приказ комбата, и приказ надо обязательно выполнить, как выполняет его сейчас весь батальон. Он — это тоже батальон.

Старшина метнулся в блиндаж, сбросил на колени сумку с медикаментами и бинтами пожилому ротному санинструктору Пономареву.

— Держи! Пускай у тебя будет!

Сам опять выскочил в ход сообщения. Боровков перед гибелью подал предварительный сигнал к атаке.

Автомат — в руки.

Рукавицу — в снег. Мешает.

Часы — Боровкову. Они жгут руку.

Десять двадцать пять!

— Взво-о-о-од! За Родину! Впе-ре-о-о-од!

Старшина Фомин вымахнул из траншеи и, не оглядываясь, не сомневаясь, что люди пошли за ним, побежал вперед, в ватную пелену тумана, напичканную смертоносным железом.

Беляев вывел атакующую группу батальонного резерва на замаскированные траншейные огнеметы немцев, и они с близкого расстояния фукнули желто-белыми струями огня и сразу подожгли три машины. Танки загорелись, и экипажи двух тридцатьчетверок выбрались из них через нижние люки, в третьей машине что-то стряслось, и танкисты из нее стали выходить через башню, где бушевало пламя, и вместо людей по снегу метались три огненных комка.

— Туши их! — приказал комбат, и живые факелы поймали, свалили в снег, стали обрывать с них горящее обмундирование, и теперь три клубка тел крутились перед комбатом.

Командир танкистов плакал, слезы текли по его лицу, на котором не было ни бровей, ни ресниц, а только потные грязные волосы и красная кожа легкого ожога — его экипаж покидал машину через нижний люк водителя и пострадал мало, зато те, что шли через башенные люки, обгорели здорово.

— Ты видел, майор?! Нет, ты мне скажи, ты видел! — Он был в истерике, и Беляев хотел было успокоить его, но тут танкист, как назло, увидал перед собой побуревшее тело обожженного товарища из неудачно покинувшего машину экипажа и зашелся в крике:

— А-а-а-а! Нас, как кабанов, смолить! Я ихнюю маму… — по-черному выругался танкист и, выдрав из висящей на животе кобуры ТТ, ткнул им в сторону деревушки, — наизнанку повыворачиваю! За мной! — И кинулся вперед, где автоматчики Беляева добивали немцев из огнеметной засады.

«Срежут его», — подумал про танкиста майор, но мешать и становиться на дороге человеку в крайнем состоянии запала было невозможно — такой мог и по своим начать палить, если бы подумал, что ему хотят помешать. Все равно человек в таком состоянии никаким рассудочным доводам не подвластен.

Единственный танк продолжал двигаться вперед, и атакующие поневоле вытягивались за ним, и по танку уже начали бить из развалин деревни фаустпатронами, но пока не попадали.

— Фаустников дави! — крикнул комбат, и это было лишним, потому что и справа и слева от него бойцы стреляли туда, откуда только что вылетали свистящие полосы дыма и пламени. Метров шестьдесят было до руин, когда последний танк подорвался на мине. Машина крутанулась на месте, и тут же в нее, словно притянутые магнитом, рубанули два фаустпатрона.

Из машины никто не вылез, когда она полыхнула, и Беляев знал, что вылезать некому, потому что видел, что бывает там, под броней, когда ее прошивает кумулятивный заряд. Расплавленный металл жжет даже то, что, по человеческому разумению, и гореть не должно.

— Всем отойти! Давай отсюда, славяне! — Комбат едва успел отогнать, оттащить за шиворот непонятливых, кто еще продолжал прятаться за броней, не понимая, что танк в пламени опаснее, чем плотная, но все-таки пока неприцельная стрельба со стороны Липских Буд.

Машина взорвалась, и башню отбросило в сторону.

Пришлось залечь.

Никто не давал такой команды, но огонь немцев становился от минуты к минуте все жестче и прицельней. Комбат понял, что и на этот раз атака не удалась.

Менее всего в данной ситуации майора Беляева заботила собственная жизнь. Он, как большинство офицеров, выросших на этой войне, научился смотреть на нее сбоку. Человек в офицерских погонах должен водить людей в бой, беречь их жизни на войне в той мере, что определена приказом свыше, и воевать, то есть стоять, где поставили, идти, куда послали, занимать то, что приказали. Это вовсе не обозначало, что офицеры превратились в ограниченных окопных службистов. Ограниченность условий задачи совсем не обозначает ограниченность методов ее решения. Три года войны не прошли даром, и именно в последнем командиры батальонов и полков заметно прибавили, а это, в свою очередь, стало одной из причин впечатляющих побед сорок четвертого года. С грамотными комбатами штабам воевать стало много легче, хотя, конечно, на войне понятие «легче» очень относительно, особенно если не все ладится.

Беляев представил себя на месте штабного оператора и подумал, что там сейчас тоже несладко: полетели к чертям собачьим все графики движения, время переноса огня, ввода резервов и все на свете только потому, что дивизия затопталась около окаянных Липских Буд. То, что топталась вся дивизия, он не сомневался — полосы, отведенные полкам и батальонам, были узкие, и, если б где-то получилось лучше, батальон давно бы сняли и ввели в пробитую другими брешь, а если не ладилось только у него одного, то давно бы начальства накатило от полкового и до дивизионного. А то никого.

— Придется назад отходить, товарищ гвардии майор, — проговорил лежащий рядом боец с белой тряпкой, завязанной на шее на манер плащ-палатки, — так многие делали для маскировки. — Туман рассасываться начинает, а развиднеется — сразу припухнем тут. Они, суки, в земле закопаны, а мы на снегу. До ночи докукарекаем или задубеем. — Он выдохнул, показав, как дыхание схватывается морозным паром, потом лег на спину и закрыл глаза, сказав мечтательно: — После войны в жаркие страны подамся.

Комбат не стал подтверждать догадки бойца насчет отвода и промолчал в ответ на такой прозрачный вопрос, мол, что ты, комбат, думаешь? То, что интересуется, — не помеха.

Боец понял, что майор прояснять положение не будет и «военная хитрость» не удалась, опять перевернулся на живот и стал изучать развалины, потому как начальство отходить не собиралось, и брать у фашистов эту груду камней придется ему и остальным, таким же, как он, рядовым и безымянным. Майор и в самом деле не помнил фамилии этого бойца, прибывшего с недавним пополнением.

— Ну что, увидал свою Африку? — спросил комбат.

— Два пулемета, третьего не видать. Хорошо зарылись.

Последнее явно относилось к расчету третьего немецкого пулемета, там за прицелом сидел ас — очереди были короткие, и грамотно чередовался огонь по фронту и в глубину, и в качестве начального, основного ориентира в условиях ограниченной видимости немец избрал танк. Время от времени на крыльях и катках танка прощелкивала коротенькая — три-четыре патрона — очередь, и по звездочкам трассеров пуль, отскакивающих от брони, пулеметчик регулировал настильность траектории на поражение и вправо и влево от машины. «Обнаружить его поскорее надо и минометчикам поручить», — прикинул про себя Беляев.

— Кажись, вас, товарищ майор, ищут, — оторвался от наблюдения боец в белой накидке, тот самый, что говорил про жаркие страны.

Сзади подполз лейтенант из связи полка.

— Начальник штаба послал, товарищ майор! Комдив бушует: «Пускай выходит на связь. Живой или мертвый». Рация сзади осталась. Метров пятьдесят. «Клин» ждет на приеме.

Комбат поглядел на часы. Оказалось, что с начала его атаки вместе с танками поддержки прошло семнадцать минут. Не хватило еще чуть-чуть, чтоб подойти к развалинам на гранатный бросок. И держат-то всего те два пульсирующих желтых пятнышка и еще одно, такое же, как эти два, но до сих пор не обнаруженное. Но эти пока палили нервозно, длинными очередями. Что-что, а патроны экономить немец не обучен. Стволы греются, а им плевать — меняют стволы. Ствол МГ меняется за четыре секунды. В бою четыре секунды вмещают два своих броска гранаты, двадцать метров пространства, очередь на весь автоматный диск и еще много-много чего.