У Беляева под Липскими Будами ничего не изменилось. Подошли четыре танка, два из них были с противоминными тралами — катками, вынесенными вперед на стальных рамах, и ждали назначенного комбатом срока — десять двадцать пять, чтоб идти на деревушку одновременно с ротой Абассова. Машины были почти неразличимы в серой пелене тумана, потому что накануне экипажи побелили их известкой прямо по заводской окраске, и танки приобрели серовато-дымный цвет, который даже вблизи при такой видимости делал их контуры размытыми и нечеткими.

Часы показывали десять двадцать.

«Добрался старшина до Абассова или нет?» — прикинул про себя комбат и дал команду танкистам: «Приготовиться к движению!» К танкам подтягивались те, кто должен был атаковать вместе с машинами: взвод из роты Иванова, взвод разведки, пулеметный и минометный взводы, снятые с участков, которые выглядели на данную минуту наиболее безопасными относительно возможного немецкого контрудара на деблокирование деревушки.

— Ты давай направо, — приказал майор своему заместителю капитану Абрамову, прибывшему с пулеметчиками. — А я слева буду, чтоб самому к Абассову выйти. Остальное — по собственному разумению.

Оба достали ракетницы, у комбата она была за поясом, а у Абрамова в объемистой трофейной полевой сумке с телячьим верхом и коротким клапаном кармана.

Десять двадцать пять. С начала наступления прошло всего полтора часа, но всем казалось, что прошло неопределенно большое количество времени, и Беляев очень хотел сам наконец добраться до Буд и увидеть, что и как, почему остановились роты, там разобраться на месте и принять решение.

Танки взревели разноголосьем моторов, и комбат выпустил ракету, потом сунул ракетницу за пояс и пошел вперед с автоматом следом за тем, что именовалось подвижным резервом батальона, и тем, что было предназначено им самим же для подавления сопротивления немецкого гарнизона в Липских Будах.

То, что шипело и не взрывалось и так напугало Фомина, оказалось догоравшей осветительной ракетой. Он пришел в себя, поднялся и попытался сориентироваться в звуках перестрелки. Туман скрадывал звуки, и Фомину казалось, что стреляют вокруг, и он растерянно стал почему-то припоминать уставные тактические построения роты, оставшиеся еще со времен сержантской школы. Командир роты должен был, по расчетам, находиться позади боевых порядков роты. Так положено. Но боевого опыта не было, только память о тактических занятиях да еще об одном летнем скоротечном бое, когда прямо на эвакопункт набрела группа немецких егерей, выходившая из окружения. Отпетые, лезли напролом, понимали, что в тылу народ не такой обстрелянный, как на передовой, и можно надеяться взять чистым нахальством. Однако не взяли. Сами не те были. По сотне километров из окружения выходить — тоже безрадостно и морального духа не поднимает. «Вот если бы и зимой их, как летом прошлым, так», — подумал Фомин, но потом сам же мысленно укорил себя: дело надо делать, а не в мечтах витать. Тут на полутора сотнях метров роты не видать, а ты лежишь и немцев окружаешь в масштабе армии. Не солдатское это дело — наперед загадывать.

Получилось, что не старшина нашел Абассова, а, наоборот, капитан наткнулся на него. Капитан перегруппировывал роту, потому что уже имел достаточно четкое представление о системе огня из деревушки, то есть действовал по уставу, где говорится, что все усилия атакующий должен сосредоточить на самом слабом звене обороны, добиться успеха и этот самый успех развивать.

Капитан вынырнул из тумана и плюхнулся рядом, приняв Фомина за кого-то из своих бойцов.

— Чего разлегся, кунак? Всем приказано влево сосредоточиться! — прокричал он в ухо Фомину, но потом только разобрал, что это санинструктор, и сказал спокойнее: — А, медсанбат. Давай к Пономареву, мы раненых всех собрали. Там целый блиндаж в лощинке, найдешь. — И показал направление, сам привстав на колесо но, собираясь уходить, но старшина придержал Абассова за полу ватника.

— Товарищ капитан! Комбат приказал начинать атаку в десять двадцать пять. Чтоб с двух сторон сразу, товарищ капитан. Десять двадцать пять, — еще раз повторил старшина, и ротный кивнул.

— Понял. Отлично тебя понял. То же самое скажи там, — Абассов опять махнул рукой в ту сторону, куда раньше показывал, когда речь шла о раненых, там оставался еще один взвод его роты. — Боровкову скажи! Я приказал, скажи, в десять двадцать пять! Повтори.

— Передать младшему лейтенанту Боровкову ваш приказ — начать атаку в десять двадцать пять. — И слова его почему-то привели капитана в очень хорошее настроение.

— Верно, кунак! Давай, дорогой! — И Абассов побежал вслед слаборазличимым силуэтам перебегающих к левому флангу бойцов роты, от которых капитан по внешнему виду никак не отличался: одет был как все: телогрейка, ватные штаны, в руке автомат, а из валенка на немецкий манер торчит запасной рожок.

Взвод Боровкова оказался там, куда показывал Абассов, и занимал кусок позиции немецкой минометной батареи. Она была из тех, что удалось подавить нашей артподготовкой: все здесь было перевернуто, перемешано, прямо из земли рыбьим скелетом торчали изломанные и вздыбленные бревна накатов. Земля пахла едучей гарью артиллерийского пороха и взрывчатки, по расщепленным бревнам выстукивали пули, но в остальном было намного уютнее, чем на лысом бугре, где старшина повстречал Абассова.

Губастый и нескладный Боровков был полной противоположностью своему ротному командиру. Он недавно пришел из училища, и несмотря на молодость, был человеком обстоятельным и домовитым. Это он сегодня нашел единственный уцелевший блиндаж и распорядился собирать раненых в него, и там была печурка с трофейными угольными брикетами, и можно было не бояться обморожений, которые случаются, когда раненые лежат где попало и от потери крови мерзнут и обмораживаются раньше, чем здоровые. Взводный начал было уточнять, что и как именно приказано капитаном, но старшина, к сожалению Боровкова, ничего не мог добавить к нескольким словам, которые его заставляли повторять и Беляев и Абассов, — наступление в десять двадцать пять.

— Дополнительных сигналов никаких? — допытывался младший лейтенант, и по его виду было заметно, что таким оборотом дела он не очень удовлетворен. Приказ, конечно, приказом, но ведь совсем незадолго до того Абассов распорядился немного по-другому. Те два взвода, что перемещал капитан на левый фланг, должны атаковать, а взвод Боровкова должен был сковывать огнем выявленные точки и практически демонстрировать атаку. Как все тугодумы, младший лейтенант трудно «переключался», но, усвоив все тонкости, старался сделать все, как требовалось.

Взводный полез за отворот ватника, достал из нагрудного кармана часы, поглядел на них, но не положил после этого обратно в карман, а зажал в руке.

— Три минуты осталось. Сейчас начнем, — сказал он Фомину и во всю силу легких крикнул вдоль траншеи: — Взво-о-од! Приготовиться к атаке!

В траншее зашевелились, шагах в пяти от Боровкова и Фомина второй номер ручного пулемета начал совать диски в патронную сумку и потащил сумочную лямку на себя, а оставшуюся горсть патронов — он только что набивал диски — пулеметчик хозяйственно сунул к себе в карман. Боровков поправил каску и привалился к передней стенке хода сообщения.

— Там впереди проплешина, и самое главное — ее с ходу проскочить. У них там по-ночному пристреляно. Все мои раненые там образовались. Знать бы раньше, левее бы взял, — будто бы оправдываясь, что по его недосмотру у Фомина и санинструкторов сейчас столько работы, говорил Боровков.

Потом каска Боровкова на глазах старшины одновременно с булькающим хлопком подлетела вверх, стукнулась о противоположный борт траншеи и упала, совершенно невредимая, зато голову младшего лейтенанта разнесло напрочь прилетевшим снарядом малокалиберной пушки — «эрликона». Тело взводного начало падать, и Фомин подхватил его, еще не сознавая, что помощь его не нужна и Боровкову теперь никто и ничто уже не поможет. Старшина уложил тело на дно траншей, поднялся сам и только тогда обратил внимание на белый кругляш часов, выпавших из рук убитого.