Случаем занялись ребята из армейской контрразведки и выследили пани Стефаник, смазливую бабенку, приторговывающую бимбером — мутной самогонкой из буряка. Охотнее всего она меняла самогон на медикаменты, которыми, как сказал товарищ из СМЕРШа, проводивший беседу о бдительности, снабжала аковцев.

Лида Ершакова была признана нетранспортабельной и умерла на третьи сутки, так и не придя в сознание.

А на экране показывали бокс. Знаменитый Джек Патерсон, чемпион мира в весе «мухи», красовался перед комментатором и давал интервью о своем победном бое с экс-чемпионом мира Питером Кейном. Бой длился шестьдесят одну секунду, но комментарий был долгим, с цифрами величины мускулов, обхвата груди, шеи, показателями прыгучести и другой ерундой. Соседу Фомина это надоело, и он закурил, прикрыв огонек зажигалки полой наброшенной внакидку шинели.

— Скорей бы кончали эту тягомотину. Подумаешь, один раз стукнул — и уже чемпион. Я в детдоме каждый день по пять раз дрался, и если б рука была здоровая, то я бы этому замухрышке показал. Ну его. Лучше бы Швейка крутили.

Чемпион и Фомину не нравился. Прилизанный, причесанный, но насчет Швейка он с сапером не согласился. Очень уж там немцы были все глупые, и Фомин не мог себя даже заставить улыбнуться на этих комедиях. Умом понимал, что кино делали люди, может быть, сроду не видавшие живых немецких солдат или видевшие не тех немцев, на каких он сам насмотрелся. Если кино верить, хоть нашему, хоть английскому, то таких немцев можно разбить если не завтра, то уж послезавтра — это наверняка, да еще с такими развеселыми парнями, как Джек Патерсон и веселые английские солдаты армии Монтгомери. Где они теперь?

Летом на всех политинформациях говорили и в газетах писали, что союзники успешно высадились в Нормандии, на полуострове Котантен, поначалу вроде бойко пошли по Франции, но сейчас, поговаривают, застряли, и надолго, у какой-то линии Зигфрида.

В Тихом океане американцы сбили несколько японских самолетов с летчиками-смертниками — камикадзе. Среди раненых эта новость почему-то вызвала оживление.

— Это вроде нашего штрафбата у них, но только за деньги, ну и ордена там разные, — пояснял сапер другому раненому, сидевшему впереди. — Сразу, авансом, дают, а не посмертно, чтоб мог по молодому делу перед своими японками покрасоваться.

— Ты думаешь, японке его деньги-ордена нужны? Бабе, она везде одинакова, хочется, чтоб он с войны вернулся, — вздохнул впередисидящий, но его замечание не расхолодило сапера, и он развил свою мысль: — Я бы на месте наших генералов такое и у нас бы сделал. Набрал бы дивизию, а то и целую армию — и прямиком на Берлин! Вот бы шороху навели! Скажи, старшина, — призвал в свидетели Фомина разошедшийся сапер. — Запросто бы до Берлина дошли, если так, чтоб вся армия сплошь из Героев Советского Союза!

— И даже ездовые из нестроевых? — уточнил рядом сидящий Никитич.

— Нестроевых в такую армию не брали бы, — парировал сапер.

— Тогда вот что я тебе скажу, милок. Сдохнет на третьи сутки без нашего брата твоя самая геройская армия. Кто ж им харч готовить будет, обихаживать их, раненых героев таскать? Не знаешь? Тогда не мели. Негерои тоже нужны, и до Берлина им без нас не дойти, и без всех наших баб и детишек, что в тылу остались.

Над сапером посмеялись — Никитич поддел его ловко, и Фомин с ним полностью был согласен, но что касалось его самого, то тут он считал себя обиженным. Здоровый мужик, способный носить оружие, должен околачиваться с девчатами во втором эшелоне, да с перестарками, вроде Никитича. Тут ранить могут только по глупости или по нечаянности: под бомбежкой или на дурной мине, что ставила аковская самогонщица, а то и нарваться на бандеровскую пулю, но по-настоящему воевать с фашистами можно только на фронте. В это Фомин твердо уверовал и непоколебимо на этой мысли стоял. Хотелось мстить за погибших на его глазах, за Борьку, за все, что испытал. Так и написал в заявлении о вступлении в комсомол:

В комсомол его приняли. Лейтенант из политотдела дивизии вручил билет, пожал руку и пожелал боевых успехов. И все. Оказалось, что комсомольский билет в кармане вовсе не обозначал, что его, старшину Фомина, немедленно отправят туда, где он с оружием в руках делом может доказать все, чего на бумаге не выскажешь.

Тогда он написал рапорт по команде с просьбой отправить его на фронт. Капитан Касьянова вызвала его к себе и сказала, что за такие рапорты, будь ее воля, она бы отдавала под суд военного трибунала. «Ваш фронт там, куда вас послали! — сказала она, подытожив свой разнос, и тут же, при старшине, порвала его рапорт. — Жалуйтесь на меня кому хотите».

Жаловаться Фомин не стал. При всех вывертах характера Касьяновой была она хорошим доктором и добрым человеком, раненые ее любили и верили ей, поэтому ни о каких жалобах и речи быть не могло. Оставалось ждать.

Кинохроника подходила к концу. Вокруг громко разговаривали, курили, смеялись люди, когда открылась дверь и кто-то крикнул:

— Персонал! На выход!

Фомин вместе со всеми санбатовскими поднялся и, совсем не сожалея, что не удалось посмотреть кино, покинул темный сарай. Прибыла новая партия раненых, и надо было их выгружать, размещать, готовить к операциям и перевязкам. Где-то за Вислой прошла неудачная разведка боем, и вот теперь санбату работа.

— Сейчас, ребятки, сейчас. Раз сюда приехали — жить будете. Терпи, казаки, у нас тут девчата такие, кого хочешь на ноги поставят. Давай, милок, вставай. Рука у тебя поранена, а ноги целы. Пошли, сами пошли, а я тебя поддержу, — говорил первое, что придет в голову, Фомин, совсем не замечая, что делает это совсем как Никитич, лучше которого мало кто мог утешить человека.

Тяжелых перетаскивали на носилках в приемную, где среди запаха крови, пота, пороха и хлорной извести распоряжалась дежурная служба: обрезали лохмотья одежды, раздевали, отделяли живых от мертвых, отчищали от песка, копоти и грязи — все это было среди стонов и криков, всхлипов и воплей.

— Терпи, зайчик, — приговаривала Шурка Ерохина, теперь она не казалась сонной, движения были резкие, уверенные. — Терпи, зайчик. — А сама прикручивала руки зашедшемуся в крике солдату к доске, лежащей поперек стола, солдат вырывался, от боли силы его утроились, и он никак не давался. — Помогите кто-нибудь!

Фомин от двери, едва положив своего раненого, прыжком поспешил на помощь Ерохиной, придавил бьющееся в судорогах тело и прикрутил ремнем вторую руку до самого плеча.

— Вот и готов, зайчик. Ори. Когда кричишь, легче. Перевяжем тебя сейчас.

К прикрученному раненому уже шла Касьянова, которая всегда принимала раненых сама, не передоверяя этого никому, определяла характер и степень тяжести ранения, назначала операции, если их только можно было делать в условиях медсанбата, и везде и всюду умудрялась поспевать.

Однажды, под новый, сорок пятый год в медсанбат прибыл незнакомый офицер. Судя по тому, что он прибыл на «додже» начальника оперативного отдела штаба дивизии, думали, что он какое-то большое начальство, но он представился как комбат-два двести сорок шестого гвардейского полка. Фамилия майора была Беляев. Фомин сам слышал, как тот представлялся Касьяновой.

— Здесь у вас двое моих обосновались — Абассов и лейтенант Покровский. Можно их увидеть, товарищ капитан?

— Не возбраняется, майор. Я давно уже заметила, что командиры к нам прибывают только тогда, когда их подчиненные, что лежат на излечении, вдруг становятся им крайне необходимыми. Думаю, что вы не исключение.

— Если начистоту, то да. От обоих имею сведения, что готовы в строй.

— Лихо у вас получается. Нам, грешным, только фиксировать ваши решения или вы медицине хоть что-нибудь оставляете?

Майор был обходителен, но настойчив. Насчет выписки своих не настаивал, но с его слов получалось, что его офицерам и делать тут больше нечего.